Паоло Бачигалупи 
Алхимик

«Бачигалупи, Паоло. Алхимик : [сборник]»: FCN; Москва; 2017
ISBN 978-5-17-092576-6
Аннотация

Паоло Бачигалупи – писатель, дебютировавший в фантастике в 1999 году и немедленно обративший на себя внимание таких мэтров жанра, как Харлан Эллисон и Гарднер Дозуа. Его рассказ «Девочка-флейта», вышедший в финал премии Теодора Старджона, включили в свои антологии сразу три редактора. С тех пор начинающий автор получил 13 премий, среди которых такие престижные, как «Хьюго», «Небьюла» и 4 «Локуса». Ярый защитник экологии и приверженец восточной культуры, Бачигалупи сочетает в своих произведениях экзотику дальних стран с развенчанием безжалостных механизмов разрушения природного равновесия.
В сборник вошли роман «Алхимик», поднимающий проблему разрушительной стороны прогресса, и рассказы, рисующие мрачные картины будущего, в котором человечеству отведена роль пассивного наблюдателя за собственной деградацией.

Паоло Бачигалупи
Алхимик (сборник)

Paolo Bacigalupi
THE ALCHEMIST
PUMP SIX AND OTHER STORIES
Печатается с разрешения автора и литературных агентств Baror International, Inc. и Nova Littera SIA.
© Paolo Bacigalupi, 2008, 2010
© Перевод. К. Егорова, 2017
© Перевод. М. Левин, 2017
© Перевод. В. Гольдич, 2017
© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

Алхимик

1

Трудное это дело – продавать соседу свою последнюю кровать. Еще того хуже – если твое единственное дитя цепляется за ее раму, как обезьянка-паук, а попробуй отцепить – вопит так, будто ты ей ручонки отрубаешь топором.
Нетерпеливо переминались четверо алаканцев, голодные и радостные, что заработают своими мышцами пару-тройку медяков. Недовольно стояла Лизка Шарма, сверкая бриллиантовой роскошью юбок. Она пришла лично проследить, чтобы четырехстолбовую кровать вынесли осторожно, не повредив.
А кровать-то массивная! Что смешно – для ребенка. Ручкам и ножкам Джайалы нет никакой необходимости раскидываться на таком просторе. Но рама изукрашена изображениями парящих дворцов Джандпары, облачные драконы древних времен обвивают опорные столбы до самого балдахина, где деревянные когти держат свернутые сетки и раскрываются с медным щелчком искусно сделанные зажимы, выпуская в часы жары разворачивающиеся вниз москитные сетки. Красивая кровать, роскошное ложе. Пронизанная жизненной силой утраченной славы Джандпары. Антикварная вещь, сделанная из мелкозернистой красной древесины – соколиного дерева, давным-давно изведенного терновником, – и потому ценная втройне.
Ее продажа будет нас кормить целый месяц.
Но для Джайалы, шестилетней и очень привязчивой, на глазах у которой вся наша мебель исчезала по одному предмету, это целая трагедия.
Она была свидетельницей того, как испарились наши слуги и нянюшки, будто шипящие капли на раскаленной решетке. Как сворачивались драпри, скатывались и выносились на спинах алаканцев ковры, будто связки колбас, двигались цепочки людей по нашим мраморным полам. И кровать – это уже чересчур.
В коридорах эхом отдавались шаги нас, немногих оставшихся в доме. Не звучала в портиках музыка нашего фортепьяно, и тепло в здании можно было найти лишь в сернистой вони моей лаборатории, где еще горел последний одинокий огонь.
Для Джайалы исчезновение просторной и прекрасной кровати было последним шансом на сопротивление.
– НЕЕЕЕТ!
Я пытался ее улестить, потом оттащить. Но она заметно выросла со времен младенчества, а отчаяние придавало ребенку сил. Я оторвал ее от матраса, она схватилась за мощный столб, обвила руками, вцепилась накрепко. Прижимаясь щекой к чешуе облачного дракона, она снова заорала:
– НЕЕЕЕТ!
От ее визга могло разлететься стекло. Все, находившиеся в комнате, закрыли уши.
– НЕЕЕЕТ!
– Джайала, ну пожалуйста! – умолял я. – Я тебе новую куплю. Как только у нас появятся деньги.
– Не хочу я новую! – визжала она. – Я эту хочу!
По покрасневшему лицу текли слезы.
Я дергал ее, краснея под осуждающим взглядом госпожи Лизки и стоящих за ее спиной рабочих. Лизка мне нравилась, а сейчас она увидела меня в самом невыгодном свете. Будто мало того, что дом пуст, будто и без того продажа последней вещи моей дочери не унижала меня до крайности, так мне еще приходится унижаться перед ребенком.
– Джайала, это ведь ненадолго! И она будет рядом, у госпожи Лизки. Сможешь ее навестить, если захочешь. – Я глянул на Лизку, отчаянно надеясь, что та не станет возражать. – Буквально в соседнем доме.
– Я не буду спать в соседнем доме! Она моя! Ты все продал! У нас ничего нет! Она моя!!
Вопли Джайалы взлетели на октаву выше, крики стали перебиваться мучительным кашлем, а я все пытался оторвать ее руки от кровати.
– Я тебе новую куплю! Такую, что принцессе впору.
Но она только завизжала громче.
Рабочие зажимали руками уши, чтобы не слышать этих воплей грифона. Я оглядывался, отчаянно ища решения, отчаянно желая остановить кашель, что она навлекла своей истерикой.
Дурак. Какой же я дурак! Надо было попросить Пайлу увести ее, а потом сказать рабочим, чтобы прокрались тихо, как воры. Я оглядел комнату, лица рабочих и очень удивился. В отличие от Лизки, воплощенного раздражения, они ничего такого не выражали.
Ни нетерпения.
Ни гнева.
Ни злости.
Ни превосходства или презрения.
Одну лишь жалость.
Эти работяги-беженцы, пришедшие из-за реки из Малого Каима ради грошового заработка, жалели меня. На сгорбленных плечах грязные рубахи, из разбитых кожаных башмаков видны обмороженные ноги, покрытые коркой грязи, – и они меня жалели!
Они бежали из своего города, потеряв все, жалкие пожитки, увязанные в тряпье, постукивали на их спинах, собаки и детвора, мокроносые и хнычущие, путались под ногами. Пена реки беженцев хлынула из Алакана, когда мэр и магистры признали, что город не удержать и надо, по сути говоря, отходить, и быстро, чтобы спастись от наступления терновника.
Алаканцы, люди, потерявшие все, смотрели на меня с жалостью. И я взбесился.
Я заорал на Джайалу:
– Так что мне прикажешь делать? Дать вам подыхать с голоду? Прекратить кормить тебя и Пайлу? Сидеть на соломе и всю зиму грызть мышиные кости, лишь бы у тебя осталась кровать соколиного дерева?
Конечно, она только громче завопила – но теперь уже от страха. А я все кричал на нее, повышал голос, рычал, будто дикий зверь, стараясь напугать, подавить, коли перехитрить не получилось. Своим ростом и силой сокрушить ее – такую маленькую и отчаявшуюся.
– Замолчи! – орал я. – У нас ничего нет, понимаешь? Ничего! Выбирать не приходится!
Джайала сжалась несчастным всхлипывающим комочком, плач перешел в глубокий кашель, который напугал меня еще больше, потому что придется произнести заклинание, чтобы его унять. Что я ни делаю – все к худшему.
Воля к сопротивлению оставила Джайалу. Я отцепил девочку от кровати.
Лизка махнула алаканцам, и они стали разбирать огромную конструкцию.
Я крепко прижимал Джайалу к себе, чувствуя, как она дрожит и рыдает, все еще вслух, но уже не отбивается. Я сломил ее волю. Мерзкое решение, еще сильнее отдалившее нас от того образа, какой нам положено иметь в глазах Трех Лиц Мары. Не отец и дочь, не защитник и священная для него подопечная, – чудовище и его жертва. Я прижимал к себе свое дитя, злясь на весь мир за то, что сейчас произошло между нами. На себя, что наорал на нее. На нее, что довела меня до этого.
А больше всего все-таки на себя, поставившего нас всех в такое положение.
Это была настоящая болезнь, и я втянул себя и своих близких в опасность и нужду. Когда-то наш дом был прекрасен! В те славные дни, когда жива еще была Мерали, я делал медные котлы для богатых домов, изощренные металлические и стеклянные зеркала с причудливой инкрустацией. Выдувал большие бокалы для здоровенных усатых купцов, чтобы пили из них, заключив сделку. Гравировал на вазах Три Лица Мары: женщина, мужчина и дитя, кружащиеся в танце. Вытравливал узоры с облачными драконами и парящими дворцами. Отливал грифонов из золота, бронзы и меди. Вырезал сцены охоты на лосей и единорогов в мачтовых соколиных лесах востока и скульптурные изображения ста тридцати трех арок знаменитого побережья Джандпары. Мое ремесло покоилось на ностальгических грезах о многих утраченных чудесах империи.
И мы были богаты.
А теперь не украшения для знатных домов, а странные приспособления стоят, булькают и звякают в моей лаборатории, и ни одно из них не предназначено на продажу. Кривые медные трубки, извивающиеся, будто щупальца кракена. Наши исхудавшие лица отражаются в латунных раструбах сопел. Стеклянные пузыри светятся синим от эфирных тычинок цветка лоры, который можно сорвать только в летних сумерках, когда светляки манят янтарными угольками брюшек, вынуждая их раскрыться, и спариваются на их атласных лепестках.
И день-деньской и всю ночь шипит и дымится моя лаборатория сернистыми остатками терновника.
Через кишки аппаратуры проползают горелые ветви, семена и наводящие сонливость шипы. Забросив бесчисленные грезы Джандпары, я работаю с ее единственным кошмаром – растением, что уничтожило империю и сейчас грозит уничтожить всех нас. Наш дом день и ночь смердит горелым терновником и выхлопами моего балантхаста. Вот истинная причина того, что моя дочь так отчаянно защищала свою кровать соколиного дерева.
А вина моя, не девочки. Пятнадцать лет я разорял нас каждым принятым решением. Джайала слишком молода и не может даже представить, как выглядело наше хозяйство в его поистине славные дни. Она родилась слишком поздно: не видела цветущего сада роз и люпиновых клумб, не помнит, как полнились коридоры смехом и голосами слуг, когда с нами жили Пайла, Саэма, и Траз, и Ниаз, и Ромара, и… еще какая-то прислуга, чьи имена забыл даже я, и все углы чисто выметены, и по полу не пробежит ни одна мышь. И вина – только моя.
Я прижимал к груди плачущее дитя, зная: она права, а я виноват, но все равно не мешал госпоже Лизке и ее алаканским рабочим разобрать кровать и вынести по частям, и наконец мы остались одни в пустой и холодной мраморной комнате.
У меня не оставалось выбора. Или, точнее, я лишил выбора нас всех. Я зашел слишком далеко, и обстоятельства готовы были нас похоронить.

2

После того как я продал кровать, Джайала несколько дней меня сторонилась. Выходила и пропадала где-то часами. Дулась, ко мне не подходила и, казалось, согласна была дать мне выкупить у нее прощение печеньем с сиропом из Сахарного переулка. Она пропадала на мощеных улицах Каима, и я использовал это спокойное время для работы.
Денег от продажи кровати, пусть даже она была баснословно редким произведением искусства, пусть даже сделали ее из соколиного дерева, которое уже больше пятидесяти лет невозможно добыть, потому что поросль терновника поглотила этот мачтовый лес, хватило все же на столько времени, на сколько хватило. И когда они кончились, вариантов у меня не осталось.
Ощущение было такое, будто меня заперли в знаменитой комнате пыток магистра Хализака, который любил с помощью магии заточать жертв в замкнутую камеру, без двери или окна, и медленно читать заклинания, сжимающие комнату размером со слона до размеров мыши. Говорят, что Хализаку невероятное удовольствие доставляли крики жертв. И когда тюрьма сжималась так, что человек не мог больше этого вынести, Хализак под эту каменную коробочку подставлял кубок, собирал сок погибающего врага и пил за свое здоровье и долголетие.
Я был к этому близок. Ловушка Хализака смыкалась вокруг меня, но я, в отличие от жертв Хализака, высмотрел дверь. Щель в стене сжимающейся тюрьмы. Мы не окажемся без дома! Нам с Джайалой не придется перебираться за реку в Малый Каим и жить с беженцами от терновой напасти.
Я стану героем, которого будут почитать веками. Еще чуть-чуть – и стану героем.
И вновь зарядил балантхаст.
Пайла, верная моя служанка, смотрела издали, стоя рядом с камином. Когда-то она была смешливой девчонкой, но давно превратилась во взрослую женщину и сейчас смотрела на меня, склонив голову набок, и лицо ее было задумчиво, будто я сошел с ума. Она принесла последние детали моего переделанного устройства, и лаборатория превратилась в обновленный хаос медных гвоздей, крепежа и железных опилок. Мусор вдохновения.
Я улыбнулся Пайле:
– На сей раз получится, – сказал я.
Воздух заполнила резкая вонь горелой мелии и мяты. В стеклянной камере наверху балантхаста лежали несколько веточек мяты и лавра, цветок лоры и деревянные стружки мелии.
Я зажег спичку, вспыхнуло пламя. Вот сейчас. Никогда еще я не был так близок к цели. Но Пайле случалось видеть другие неудачи…
Мои приготовления прервал мощный стук в дверь. Я в раздражении повернулся.
– Иди открой, – сказал я Пайле. – Скажи им, что я занят.
Я приготовился поджечь балантхаст, но мою руку остановило предчувствие, и я прислушался. Прошла секунда – и по коридорам эхом разнесся вопль, вопль страдания и утраты. Уронив спичку, я бросился к двери.
На пороге стоял мясник Фалзи, держа в могучих ручищах мою Джайалу. Девочка обмякла, голова безвольно болталась.
– Нашел в терновнике, – сказал он. – Глубоко. Пришлось крюк пускать в ход, плети над ней смыкались. – Мы с Пайлой потянулись к ней, но Фалзи от нас отступил:
– Вы не так одеты.
И правда: его кожаная блуза и передник были покрыты бледными нитями волосков терновника, подергивающимися, как зловещие черви. Несколько штук уже опасны, а тело Джайалы будто покрывал белый мех.
Я смотрел в ужасе.
– Но что она там делала? – Джайала достаточно знала о терновнике из моей собственной работы, чтобы избегать его манящих плетей. – Она даже рядом не должна была быть!
– Уличные дети собирают… – Фалзи отвернулся, поняв, какую сказал бестактность, но продолжал: – Мэр предлагает награду за собранные в городе семена терновника. Чтобы предотвратить распространение, медяк за мешок. Выгоднее, чем ловить крыс. И некоторые дети… если сильно проголодаются, идут в большие заросли за городом и поджигают их. А потом собирают семена, когда лопаются стручки.
– В лабораторию, – велел я. – Быстро!
Фалзи легко пронес маленькое тело Джайалы и положил ее на камни возле очага.
– Что будете делать? – спросил Фалзи. – Яд уже внутри.
Я мотнул головой, щеткой стряхнул нити терновника, цепляющиеся за девочку. От них на коже осталось покраснение. Яд и сон циркулировали в ее маленьком теле. Очистив место на горле, я прижал пальцами пульс, нащупывая сердечное эхо.
Медленно. Очень-очень медленно.
– У меня есть снадобья, которые могут помочь. Уходите. Спасибо. Только уходите!
Фалзи прощальным жестом прижал руку к сердцу, покачал головой и оставил нас.
– Пайла, закрой двери, – сказал я. – И окна.
– Но…
– Делай что сказано! И сама не входи. Двери запри.

Когда я впервые задумался над способом убить терновник, это случилось потому, что я заметил: он никогда не растет вокруг медных копей Кеша. Даже когда пал Алакан и земледельцы отступили перед ползучей линией зарослей, медные копи остались чистыми.
Конечно, со временем стало невозможным до них добраться. Терновник окружил этот странный остров иммунитета и продолжил долгий марш на запад, в Алакан. Тонкую ниточку дороги, что вела через терновый лес к медным копям, стало невозможно защитить.
Но медные рудники оставались безопасными еще долгое время после того, как все остальное было поглощено. Этот феномен я заметил, блуждая в поисках новых материалов для своей работы. Кешийская медь шла на красивые урны, которые пользовались большим спросом, так что я часто совершал подобные выходы. Помню, как аккуратно пробирался по длинному туннелю в терновнике, пока рабочие еще старались держать открытой дорогу к копям. Вспомнил лицо рабочего, в поту и в копоти от бесконечных рубок и поджогов, кожаные меха и медные горелки, постоянно горящие и дымящиеся, разбрызгивающие пылающую пасту на ядовитые растения.
И медные копи, открывшие передо мной свои недра. Глубокие ямы и траншеи – работа шахтеров, но еще и поляны и деревья: вокруг терновник стоял стеной, а внутри – ни одной ветки. Оазис.
Некоторые магистры и ученые тоже заметили уникальные свойства кешийских медных копей, но когда все уже искали причины этого явления, волна терновника затопила округу, и вскоре уже никому было не прорубиться к изолированному хранилищу шахтерских инструментов и прудам с отходами.
Конечно, народ усиленно экспериментировал.
Несколько человек придумали вбивать медь в дороги или делать медные ножи, чтобы прорубаться сквозь терновник, считая этот металл панацеей от ползучей напасти. И некоторые уже уверенно его так называли. Одно время очень хорошо расходились медные амулеты. Должен признать, что поставлял на рынок подобные безделушки, отливал амулеты и чеканил тонкие урны, чтобы отпугнуть нашествие. Но вскоре обнаружилось, что на меди терновник укореняется не хуже, чем на вспаханном поле крестьянина или в извести мощных стен Алакана. Гранит лучше защищал от этого растения, но даже он в конце концов давал терновнику укорениться.
И все-таки кешийские медные копи не шли у меня из головы – как они держатся там, в глухом терновом лесу? Залог спасения – если только разгадать загадку. И сейчас, по памяти, я попытался реконструировать условия Кеша в собственной лаборатории, играя с естественным взаимодействием флоры и руды, нащупывая единственную формулу, призванную остановить победный марш смертоносных зарослей.

За Пайлой закрылась дверь. Я снова пощупал пульс Джайалы – он почти затих. Побеги терновника любят пускать в ход профессиональные убийцы и отвергнутые любовницы. Яд вызывает необоримый сон, постепенно уступающий более глубокой тьме. Он сжимает сердце и замедляет его биение, пока кровь не начинает ползти холодным сиропом и в конце концов останавливается полностью. Тело иногда сохраняется годами, пока крысы, мыши и мухи не проникают вглубь и не разрушают его изнутри.
Сейчас ядовитые щупальца терновника густо покрывали кожу Джайалы. Взяв медный стержень, я провел им по ее рукам. Потом коснулся ее тела мятой. Медным пинцетом стал обирать нити с ее кожи и складывать в керамическую чашу, поставленную рядом, чтобы случайно не дотронуться до них. Работал я быстро, как только мог, и понимал, что все равно не успеваю. Их было слишком много – десятки и сотни. Еще больше нитей покрывали ее одежду, но это не важно, важно, что они затянули кожу. Чересчур много, и все же я их обирал.
У Джайалы затрепетали веки. Она взглянула из-под тяжелых ресниц; темные глаза помутнели под действием яда.
– У меня хватит? – спросила она невнятно.
– Чего хватит, деточка?
Я продолжал снимать нити с ее кожи.
– Семян… выкупить мою кровать.
Я попытался ответить, но слов не было. Сердце будто сдавило тюрьмой Хализака, выжало досуха и умертвило.
Глаза Джайалы закрылись, погружая девочку в вечный сон. Я отчаянно пытался нащупать эхо ее сердца. Медленный удар под пальцами, застывающий сахарный сироп. Еще удар. Гуще. Холоднее. Слабеющий зов сердца. Пауза еще длиннее, и после нее…
Ничего.
Меня качнуло прочь от умирающей дочери. Невыносимое ощущение потери.
Балантхаст лежал рядом, готовый к использованию, во всех его трубках булькала смесь. В отчаянии я схватил его и подтащил к умирающей девочке. Нацелил огромный раструб на неподвижное тело. Слезы застилали глаза. Я чиркнул спичкой, и…
Остановился.
Не знаю, почему это пришло на ум. Говорят, что Три Лица Мары приходят к нам и внушают мудрость в час нужды. Что из истинного отчаяния рождается вдохновение, и тогда открываются тайны мира. Не знаю. Несомненно лишь то, что Мара – семя жизни и надежды.
Я склонился к Джайале и выдернул волосок из ее головы. Привязка, желаемое, цель… не знаю, что, но мне вдруг отчаянно понадобилось, чтобы что-то от моей девочки было в работающем балантхасте, и от терна тоже. Вместе с мелией и мятой…
Я поместил волос в камеру сгорания и чиркнул спичкой. В камере взметнулось пламя, сжигая мелию и мяту, терновник и волос Джайалы, дымясь и пылая, и все это соединилось в горении. Я взмолился к Трем Лицам Мары о милости и повернул диск балантхаста. Прибор всосал горящие угольки волос, извивающиеся нити терновника и все прочие ингредиенты в камеру своего брюха.
Какой-то миг ничего не происходило. Потом из раструба вырвалось синее пламя и окутало Джайалу.

Папа, проснись. 
Проснись. 
Про. 
Снись. 

Смутные гулкие слова, шорохи, толчки.

Папа, проснись. 
Папа? 
Папа. Папапапапапа. 
Я открыл глаза.
Надо мной склонилась Джайала, облако черных волос, худые коричневые руки и ноги, синие юбки. Размытая, эфирная. Просвечивающая насквозь в окружающем ее свете. Дух из Зала Суда. Она ждет, пока Судья Борзай возьмет ее шестью своими руками, всмотрится в душу и передаст в Зал Детей, где невинные души живут под оберегающим надзором собакоголового Кемаза.
Я попытался сесть, не смог. Лег снова. Создание-дух осталось, продолжая меня дергать. В лаборатории царил хаос, все колебалось, будто зижделось на облаке.
Значит, все мы умерли.
– Папа?
Я обернулся на гулкий голос. Всмотрелся. Еще раз оглядел разгромленную лабораторию. В спину упиралось что-то холодное и твердое. Вполне материальное.
Я медленно поднялся, привалился к каменной стене. Лежал я у противоположного камину конца комнаты. Рядом со мной валялся балантхаст, стеклянные камеры разбиты, вакуумные емкости в пропаянных гнездах ощерились зубами осколков. Вокруг блестели гнутые медные трубки, как лепестки, разбросанные перед Марой в праздник посадки.
– Папа, что с тобой? – Джайала склонилась надо мной с тревогой и заботой. – У тебя голова в крови.
Я поднял руку, коснулся встревоженного личика. Теплая. Живая. Совсем не дух.
Живая, невредимая! Кожа дымится желтыми остатками горелого терна. Ее покрывала почерневшая зола лиан, волосы наполовину расплавились, все еще подергиваясь в смертных судорогах нитей терновника. Обгорелая, обожженная, в волдырях, но цела и невероятным образом жива.
Я провел рукой по обожженной щеке, зачарованный невероятным чудом.
– Папа?
– Все хорошо, Джайала. – Я начал смеяться. – Лучше, чем хорошо!
Прижав ее к себе, я всхлипнул, благодаря Мару за спасение моей дочери. За обремененную казнь моей души.
А помимо этого – другая мысль, огромная надежда. Впервые за все время моих экспериментов терновник умер по-настоящему, не оставив даже последствий своего яда.
Пятнадцать лет – не такой уж долгий срок, если ищешь способ спасти мир.

3

Конечно, ничего не происходит так просто, как хотелось бы.
После этого первого небывалого успеха я выдал потрясающую серию неудач, едва не взорвав дом. И плюс к моим волнениям – хотя Джайала выжила после встречи с терновником, кашель у нее стал намного хуже. Его усугубила зимняя сырость, и сейчас девочка целый день кашляла и тряслась, будто маленькие легкие хотели схлопнуться совсем.
Она слишком маленькая, чтобы помнить, как нехорош был кашель раньше – как он меня беспокоил. Но после отравления терновником кровь начала выступать у нее на губах – краснота легких выталкивалась тем злом, что сотворила над ее телом отрава, стараясь погрузить девочку в вечный сон.
Я, сколько мог, избегал применения магии, но кашель у Джайалы усиливался, становился глубже. И магия требовалась очень небольшая, только чтобы сохранить ей жизнь. Закрыть очаги у нее в легких и прекратить появление крови на губах. Может быть, в результате на поле какого-нибудь крестьянина вылезет побег терновника, оплодотворенный силой, выпущенной в эфир, однако же – крохотное магическое усилие, и слишком велика нужда Джайалы, чтобы оставить ее без внимания.
Зима всегда была самым худшим временем. Каим не похож на северные земли, где мороз убивает все растения, кроме терновника, заметает землю холодными сугробами и укрывает лепным льдом. Но все равно холод грыз Джайалу, и я чуть-чуть отвлекся от своей алхимии и совершенствования балантхаста, чтобы кое-что в нем улучшить.
Наша тайна.
Даже Пайла не знала. Никому не дано было знать, кроме нас.
Мы с Джайалой сидели в углу моей лаборатории, посреди одеял, на которых она теперь спала у очага, – единственная оставшаяся у меня теплая комната, и я по записям из книги магистра Аруна творил магию.
Перо его было ясно, хотя сам магистр давно расстался с жизнью под топором палача. Мысли его лежали на пергаменте, дружеская рука тянулась ко мне сквозь время. Чудо чернил перенесло его прошлое в наше будущее. Розмарин, цветок пканы, корень солодки и густые текучие сливки козьего молока. Желтые лепестки пканы, смешанные с прочими составляющими, потрескивали, как огонь, соприкасаясь с молоком, и вверх восходил дым грез.
И я безымянным пальцем, давно отвыкшим от трех брачных колец, нанес эту пасту на лоб Джайалы, между густыми темными бровями. Потом, спустив на ней рубашку, еще полоску, посередине между легкими. Желтая метка пканы заиграла на ее груди, будто огонек костра.
Исполняя эту небольшую магию, я представлял себе великих магистров Джандпары, исцеляющих толпы, собравшиеся под арками их балконов. Говорят, что люди приходили за много миль. В те времена магию использовали повсеместно.
– Папа, нельзя, – прошептала Джайала.
Ее снова потряс кашель, согнув и бросив вперед, спустившись до самых глубин и сжав легкие, как силач сжимает гранат и смотрит, как течет по пальцам красная кровь.
– Можно и нужно, – ответил я. – Теперь тихо.
– Тебя поймают. Запах…
– Тсс!
И я прочел заклинание магистра Аруна, произнес звуки древнего языка, который никто не в состоянии вспомнить с тех пор, как он отзвучал. Согласные жгли язык, рождавший эти слова силы. Силы древних. Мечты Джандпары.
Помещение наполнилось серным запахом магии, и круглые гласные исцеления покатились у меня с языка, крутясь, как шестеренки, находя свои цели в желтой мази моих пальцев.
Магия врылась в Джайалу – и пропала. Паста цветов пканы приобрела зеленоватый оттенок, выдохшись, и помещение наполнилось дымом освобожденной силы. Поразительная сила, живущая всюду вокруг нас, и требуется лишь небольшое усилие, всего-то несколько слов, чтобы привязать ее к себе. Магия. Власть совершить что угодно. И даже уничтожить целую империю.
Я приоткрыл ставни, выглянув на темную мощеную улицу. Она была пуста, и я быстро проветрил комнату от вони магии.
– Папа! А что, если тебя поймают?
– Не поймают, – улыбнулся я. – Очень небольшая была магия. Не то что большой мост построить. Даже не заклинание плодородия. У тебя в легких были небольшие ранки. Никто ничего не узнает. А скоро я доработаю балантхаст. И ни один человек никогда не возразит против этой мелкой магии. И все будет хорошо.
– Говорят, что палач иногда промахивается – не разваливает человека пополам из милосердия, а рубит, нанося несколько ударов. А мэр ему приплачивает – чтобы неповадно было пользоваться магией.
– Это неправда.
– Я сама видела.
– Не может такого быть.
– На прошлой неделе, на золотом рынке. Прямо на площади. Мы там ходили с Пайлой, и толпа была такая плотная, что мы не могли пошевелиться. Пайла мне прикрыла глаза рукой, но я видела между ее пальцами. Палач бил, бил и бил, бил и бил, и человек орал громко-громко, а потом перестал, но все равно он плохо работал. Дама из свиного ряда сказала, грязно работал. Сказала, что она своих свиней лучше разделывает.
Я заставил себя улыбнуться:
– Это не наша проблема. Понемножку магией занимаются все, никому до нас дела нет. Если мы никому ее в нос тыкать не будем.
– Я не хочу, чтобы тебя рубили, и рубили, и рубили.
– Тогда аккуратно пей настой солодки, что дает тебе Пайла, и не вылезай на холод. Хранить тайны – работа не из легких. Но лучше, если их знают только двое. – Я коснулся ее лба. – Ты и я.
Я тронул свой ус:
– Дерни на счастье?
Но она не стала: понятно, я ее не успокоил.

Через месяц, когда грязные ковры жесткого весеннего снега сменились сладковатой вонью мокрой согревающейся земли, я окончательно настроил балантхаст и напустил его на стену терновника.
Из города мы вышли ночью и побрели по грунтовым дорогам – Джайала, Пайла и я. Балантхаст был привязан у меня за спиной. В темноте, окутавшей землю, женщинам из терновых бригад с топорами и огнем делать было нечего, и дети, которые ровными рядами подбирали за ними семена, оставили свое занятие. Хорошо – никаких свидетелей. Ночь была холодна и неуютна. Факелы мы держали высоко.
К моему большому удивлению, до терновой стены пришлось идти всего два часа.
– Сдвинулась, – пробормотал я.
Пайла кивнула:
– Торговки, что картошку продают, говорили, что мы еще поля потеряли. На некоторых даже урожай убрать не успели.
Терновник нависал над нами переплетенной многослойной грядой – передний край непроходимого леса, что тянется всю дорогу до легендарной Джандпары. В свете факелов от лиан падали причудливые голодные тени, будто рвущиеся затянуть нас в навевающие сон объятия. Я ткнул факелом в переплетение ветвей. Затрещали, сворачиваясь, усики, несколько стручков, жирных, как молочай, треснули, разбрасывая семена по земле.
Там, где чистили и жгли терновые бригады, виднелась лишь нежная зеленая поросль, но глубоко внутри терновник становился древовидным, непроницаемым, толстым. Блестели в свете факелов острые шипы, но куда опаснее были тоненькие волоски, поблескивающие повсюду, покрывающие каждую плеть, – ядовитые щупальца, от которых едва не умерла Джайала.
Я перевел дыхание, нервничая в присутствии нашего неумолимого врага.
– Ну? – сказала Пайла. – Ты хотел показать нам.
Вера моя пошатнулась. Одно дело – небольшие опыты в лаборатории, но в природе? На глазах дочери и Пайлы? Я выругал себя за гордыню. Надо было сперва испытать балантхаст в одиночку. А не так, чтобы неудача дала повод для насмешек или жалости.
– Ну? – повторила Пайла.
– Да, – ответил я. – Да. Сейчас начнем.
Но продолжал медлить.
Пайла взглянула на меня с отвращением и начала раскладывать треногу соколиного дерева. С годами, в течение которых уменьшалось ее жалованье и прирастали обязанности, она стала дерзкой. Совсем не та стеснительная девушка, какой она впервые появилась в нашем доме. Сейчас у нее слишком много власти и чересчур скептический взгляд. Иногда я подозреваю, что бросил бы эксперименты уже много лет назад, если бы не Пайла, глядящая на меня с молчаливым осуждением. Сам себе легко простишь, если сдашься, но очень неловко сдаваться на глазах у человека, который видел, сколько сил и средств вложено в неопределенное будущее. Это был бы невыносимый стыд.
– Ага, – буркнул я про себя. – Конечно.
Отвязал со спины балантхаст. Поставил его на треногу, закрепил. После первого шумного успеха я сумел смягчить большую часть взрывной реакции балантхаста, отведя ее рядами заново сработанных дымовых труб, пыхающих, как ноздри облачного дракона. Теперь он держался прочно, не переворачивался и не швырял человека через всю комнату, избитого и оглушенного. Пригнувшись, я проверил, что тренога на сырой земле установлена достаточно прочно.
Если честно, то треногу можно было бы сделать из чего угодно, и уж точно без подобного расточительства. Но мне нравится соколиное дерево. Древесина такая прочная, что огонь не берет. Северяне Кзандии делают из него мечи, легче стали, но столь же крепкие. Эта тренога будто говорила мне, что у нас все еще есть будущее, что мы еще вернем себе силу и чудеса прежних времен.
С точки зрения Пайлы, это были дорогостоящие причуды старого дурака. Хоть она и помогала мне сделать эту прочную основу.
Я выпрямился и достал остальные компоненты балантхаста. Пайла и Джайала помогли мне его собрать из множества деталей.
– Нет, – прошептал я, поймал себя на том, что говорю шепотом, прокашлялся. – Джайала, вакуумную камеру закрепи так, чтобы смотрела вперед, к раструбу. И будь внимательна, пожалуйста. У меня огня не хватит выдувать новую.
– Я всегда внимательна, папа.
Наконец мы закончили приготовления. Латунная брюшная камера и гнутые медные трубки, стеклянные пузыри – все это блестело в серебре луны, невиданное, неземное.
– Как будто его в Джандпаре сделали, – сказала Пайла. – Столько тонкого искусства вложено в один-единственный предмет.
Я зарядил камеру сгорания балантхаста. Мелия и лавр, мята и сумеречный цветок лоры, а еще – обрезки терновника. При свете факела мы вкопались в землю, ища корневую связку. Их было много. Рукой в кожаной печатке я зачерпнул горсть земли, сосуда терновника. Плодоносящего чрева Мары. Необходимый ингредиент, который укротит алхимическую реакцию и направит ее в глубоко ушедший под землю терн, – во многом так же, как волосы Джайалы направили реакцию в глубь ее тела. Селитра, сера и уголь направят варево в цель, прольют во внутреннюю камеру. Я задвинул заслонку камеры сгорания, повернул тугие латунные защелки.
Выбрав цель, я воткнул три новых сопла балантхаста в окружающую землю. Зажег спичку – Джайала ручками зажала себе рот. Я чуть не улыбнулся, поднес спичку к камере сгорания, и собранные ингредиенты занялись. Пламя засветилось, как светляк, в своей стеклянистой камере. И медленно погасло. Мы ждали, затаив дыхание.
И тогда, будто все Три Лица Мары одновременно сделали вдох, вся тщательно изготовленная начинка исчезла, втянутая во внутреннюю камеру. Работающий балантхаст дрожал от силы, и стихии соединялись в нем.
Реакция оказалась столь неожиданной, что подготовиться к ней не было ни малейшего шанса. Сама земля сбила нас с ног, сверху поплыли облака желтого едкого дыма. Воздух наполнился отчаянным животным визгом, будто свинарки ворвались в свинарник, полосуя и раня все стадо ножами, но никого не убивая. Мы поднялись на ноги и побежали, кашляя и плача, спотыкаясь в изрытой земле. Хуже всех пришлось Джайале. Кашель из глубины рвал ей легкие, вызывая у меня опасение, что еще до утра придется снова применить к ней магию.
Дым постепенно рассеялся, открыв результаты нашей работы. Балантхаст дрожал на треноге, неподвижны были лишь ушедшие в землю части, но вокруг него все превратилось в бурлящую массу усиков терна, вертящихся и дымящих. Шипя, сгорали плети, чешуйками дракона осыпался с них пепел. Еще раз содрогнулась земля – это глубокие корни в судорогах вылезали наружу – и сразу, одновременно поникли все плети, распадаясь, превращаясь в сажу, оставляя за собой чистую землю.
Мы осторожно подошли. Балантхаст не только убил выбранный мной корень, но уничтожил терновник во все стороны на длину многих корпусов лошади. У рабочих часы ушли бы на такую расчистку. Я поднял факел, разглядывая свою работу. Даже по периметру совершенных балантхастом разрушений побеги терновника повисли тряпками. Я осторожно шагнул вперед. Тронул рукой в перчатке поврежденное растение. Плети зашипели, испуская сок, и поникли.
Я медленно повернулся, разглядывая землю.
– Семена видите?
Мы стали водить факелами над землей, высматривая лопнувшие в этом огненном жаре стручки.
Джайала присела, поворошила землю рукой в перчатке, пропустила сквозь пальчики.
– Ну, есть?
Джайала подняла глаза.
– Нет, папа, – сказала она с радостным удивлением.
– Пайла? – шепотом спросил я. – Ты видишь хоть одно?
– Нет. – Служанка смотрела на меня широко распахнутыми глазами. – Ни одного. Нету совсем!
Мы стали искать все вместе. Ничего. Ни единого семечка ни из единого стручка. Плети терновника погибли, не оставив ничего, что могло бы когда-нибудь вступить в новую битву с людьми.
– Магия, – прошептала Пайла. – Настоящая магия.
– Лучше, чем магия! – засмеялся я. – Алхимия!

4

На следующее утро, несмотря на позднее бодрствование накануне, все мы поднялись на ноги с первыми петухами. Я засмеялся, обнаружив в лаборатории заранее пришедших Пайлу и Джайалу: они топтались у ставень, ожидая, когда же можно будет разглядеть результат нашей вылазки.
Едва солнце выглянуло из-за горизонта, мы снова были в полях, шагали по рыхлым бороздам к терновой стене. Первые терновые бригады уже вышли на работу, с топорами и длинными обрубочными ножами, в кожаных передниках для защиты от усыпительных шипов. Дым сжигаемого кустарника поднимался в воздух, извиваясь черными маслянистыми змеями. Ровными рядами шли грязные детишки с лопатами и мотыгами, выпалывая новые очаги. В лучах рассвета всеобщая суета возле стены смотрелась как сцена недавней битвы. Дым и лица, лишенные надежды. Но там, где горел мой балантхаст, собралась небольшая кучка рабочих.
Мы подобрались поближе.
– Вы это видели? – спросили они.
– Что видели? – переспросила Пайла.
– Дыра в терновнике, – показала одна женщина. – Смотрите, какая глубокая!
Несколько детишек копались в земле. Один из них поднял голову:
– Мама, тут чисто. Ни одного семечка. Будто и не было тут терновника.
Я едва сдерживал ликование. Пайле пришлось меня оттаскивать, чтобы я не выдал себя. Мы поспешили обратно в Каим чуть ли не вприпрыжку и смеялись всю дорогу.
Дома Пайла и Джайала принесли мою лучшую одежду. Пайла помогла мне застегнуть двойные пуговицы парадной куртки, надувая губы и укоризненно мотая головой при виде того, как я похудел с тех пор, как надевал ее в годы моего здоровья и богатства.
Я рассмеялся в это озабоченное лицо:
– Скоро я опять стану толстым, а у тебя появятся свои служанки, и мы будем богаты, а город – избавлен от напасти.
Пайла улыбнулась. С ее лица впервые за много лет сошло выражение тревоги, она снова выглядела молодой, и меня потрясло воспоминание, как красива была она в молодости. И вот сейчас, вопреки заботам и тяжким годам, она все еще стоит, не согнутая и не сломленная всеми взятыми на себя обязанностями. Пайла вела наше хозяйство, хотя средств никаких не оставалось, при том, что другие, более богатые семьи предлагали ей лучшую и комфортабельную жизнь.
– Хорошо все-таки, что вы не безумец, – сказала она.
– Ты вполне уверена в этом? – засмеялся я.
Она пожала плечами:
– Ну, хотя бы не на терновнике помешались.

Путь в мэрию вел вокруг холма Мальвия, через глиняный рынок и потом вдоль реки Сулонг, отделяющей Каим от Малого Каима.
Когда идешь вдоль реки, рынок пряностей переходит в картофельный рынок, а тот – в медный. Аромат молотых пряностей заполняет воздух, покупателей зазывают торговцы с длинными черными усами, которые смазывают и отпускают длиннее при рождении каждого нового ребенка. Руки у них красные от чили и желтые от куркумы, дыхание их поражает ароматами гвоздики и орегано. Они сидят под арками вдоль реки, выставив вперед большие джутовые мешки пряностей, а за их спинами – двери в лавки, где до высоты двух этажей сложены те же пряности. А дальше – женщины картофельного рынка, где раньше торговали только картофелем, а теперь – всевозможными клубнями, а потом семьи медников, где выкуют трубу или котел, где чеканят изящные подсвечники для богатых и кухонные горшки для бедных.
Когда я был молод, существовал только Каим. В то время еще что-то оставалось от Империи прежних времен. Великие чудеса Востока и грандиозная столица Джандпара ушли в прошлое, но все еще здравствовали Алакан, Турис и Мимастива. В то время Каим был небольшим городком, повсеместно ценимым за близость к реке, но куда как далеким от Джандпары, где когда-то правили могучие великие магистры с тремя алмазами на рукавах. Но медленно наползал терновник, рос Каим, а на том берегу реки Малый Каим воздвигался еще быстрее.
Когда я был маленьким, на противоположном берегу видны были лишь лимонные рощи и касровые кусты, отягощенные налитыми плодами. Сегодня там селятся беженцы, строя землянки. Алаканцы, разрушившие собственные дома и теперь рвущиеся разрушать Каим. Турис превратился в пепел, но это не вина жителей – город взяли разбойники, а вот алаканцам некого винить, кроме себя.
Джайала быстро шагала со мной вдоль реки, держа мою руку своей ручонкой. Сейчас у нее было будущее. Не шанс на жизнь и богатство, а шанс, что не придется бежать из родного дома, подобно алаканцам, оставив свое детство и свою историю на поживу терновнику.
Поперек Сулонга сновали туда-сюда небольшие лодочки, перевозя рабочих Малого Каима. Но сейчас виднелось еще кое-что, изменяющее привычный пейзаж.
В воздухе висел огромный недостроенный мост. Он парил в вышине, удерживаемый веревками, чтобы не улетел совсем. Магия. Поразительная и мощная магия. Работа магистра Скацза – единственного человека в городе, практиковавшего магию с разрешения мэра и потому не опасающегося секиры палача.
Я остановился, глядя на парящий над рекой мост. Такой магии не бывало со времен падения Джандпары. И зрелище этого моста, вздымающегося над водой, наполняло меня суеверным ужасом. Столько магии в одном месте! От такого ее количества даже балантхаст не защитит.
– Что-то покупаете? – окликнул меня продавец пряностей. – Или так и будете стоять и мешать другим покупателям?
Я приподнял бархатную шляпу:
– Прошу прощения, почтенный купец. Загляделся на мост.
Торговец сплюнул:
– Магии тут навалом. – Он снова сплюнул. Табак и кемовый корень, наркотическая смесь. – Слыхал, что уже на дальнем берегу терновник рубят. На западной стороне едва ли был, а сейчас даже в колеях растет. Потом будет как в Алакане – сожрет нас колючка, потому что наш веселый мэр хочет там  соединить с тут . Мало забот, что эти пришлые алаканцы мелкой магией промышляют, так теперь еще и крупная. Скацз и мэр делают вид, что Каим становится второй Джандпарой с магистрами, алмазами и летающими дворцами.
Он снова сплюнул табак с кемом и смерил глазами мост:
– У палача теперь работы хватит. Будут новые головы на городских воротах, это верно, как терновник ползет. Слишком много большой магии, чтобы дать малой свободно дышать.
– Может, и нет, – начал я, но Джайала ущипнула меня за руку, и я замолчал.
Продавец пряностей посмотрел на меня как на сумасшедшего.
– Мне сегодня целый мешок гвоздики пришлось сжечь. Нельзя было продавать: полно там было семян и побегов терновника. Кто-то пускает в ход мелкую магию, а у меня торговля накрывается.
Я хотел ему сказать, что узел у меня на спине изменит это положение, но Джайала была как минимум права, и я оставил эту мысль при себе. Магия призывает терновник, и такой серьезный проект, как мост, неизбежно требует свою плату.
Я поднял узел со снаряжением, и мы пошли дальше, вокруг подножия холма и потом вверх по его склону, туда, где стоял Дом мэров, озирая с вершины весь Каим.

Нас без проволочек провели в галерею мэра с ее длинными мраморными коридорами и анфиладой арок. Одежда моя здесь казалась бедной, и одежда Джайалы – тоже. Даже лучшее, что у нас было.
Во внезапной прохладе галереи у Джайалы начался кашель. Сухой, режущий, он грозил приступом. Я наклонился к девочке, дав ей глотнуть воды.
– Как ты себя чувствуешь?
– Хорошо, папа. – Она смотрела на меня серьезным и полным доверия взгядом. – Я не буду кашлять.
И тут же ее сухой кашель начался снова. Он отдавался эхом, сообщая о нашем присутствии всем прочим просителям.
Мы сидели в галерее. Здесь ждали приема женщины, ходатайствующие о снижении налогов на домовладение, мужчины, которые просили освободить их от трудового призыва. Через час к нам вышел секретарь мэра. На груди у него сверкала эмблема его должности: топор палача, перекрещенный с посохом магистра – двойная власть, которой облечен мэр ради блага города. Секретарь провел нас еще одной мраморной галереей, затем в приемную мэра – и дверь за нами закрылась.
Мэр был одет в красный бархат, на груди у него висел такой же медальон, но гораздо больших размеров, на золотой цепи. Он то и дело касался этого медальона пальцами – навязчивый жест. И с мэром был магистр Скацз. У меня по коже мурашки побежали при виде человека, использующего магию ежедневно, а последствия своей деятельности перекладывающего на терновые бригады и городских детей, выковыривающих мелкие кусочки терна из щелей мостовых и каменной кладки для последующего их сожжения.
– Ну? – спросил мэр. – Так кто это?
– Джеоз, алхимик, – объявил секретарь.
– Магией от него разит, – буркнул магистр Скацз.
Я заставил себя улыбнуться:
– Это от моего прибора.
У мэра приподнялись брови – пушистые серые гусеницы на румяном лице. Усы короткие – детей у него не было. На щеке выступал старый шрам, стягивая рот в едва заметную улыбку.
– Магией занимаешься? – спросил он прямо. – Ты с ума сошел?
Я сделал умоляющий жест.
– Не занимаюсь, ваше превосходительство. Никак. Совсем. – У меня с губ сорвался нервный смех. – Я занимаюсь алхимией, она терн не призывает. Никаких дел у меня нет с проклятием Джандпары. – Нервничал я ужасно. – Палач вам не понадобится. – Я развязал мешок и стал вынимать части балантхаста. – Вот смотрите. – Я вкрутил один из медных концов в главную камеру. Развернул камеру сгорания, вздохнул с облегчением, увидев, что она перенесла путешествие. – Смотрите, – повторил я. – Я тут сделал кое-что, что понравится вашему превосходительству. Мне кажется.
Джайала рядом со мной закашлялась. То ли болезнь, то ли нервы, не знаю. Взгляд Скацза обратился к ней, задержавшись на детском личике. Мне не понравился этот взгляд, задумчивое выражение лица. Но я продолжал:
– Это балантхаст.
Мэр посмотрел на устройство.
– А больше похож на аркебузу.
Я заставил себя улыбнуться.
– Отнюдь. Хотя действительно использует огненные реагенты. Но у моего устройства совершенно уникальные свойства. – Дрожащими руками я нашел мяту, кору мелии, цветок лоры. Вложил их в камеру.
Скацз смотрел внимательно.
– Я вижу перед собой чародейство, милостивый государь? Прямо у меня на глазах? Без разрешения?
– Нет-нет…
Меня затрясло под этим взглядом. Я пытался зарядить балантхаст.
– Папа, вот, – подсказала Джайала.
– Да-да… хорошо. Спасибо, деточка. – Я набрал в грудь воздуху. – Понимаете, балантхаст уничтожает терн. И не только плети. Он бьет в самый корень терновника и отравляет его насмерть. Поставьте его в двух ярдах от главного корня – и он уничтожит больше, чем способна сработать целая бригада за полдня.
Мэр подался поближе:
– Вы можете подтвердить свои слова?
– Да, конечно. Прошу прощения. – Я вытащил из сумки небольшой глиняный горшок, обернутый мешковиной, и перед тем как развернуть ее, надел кожаные перчатки.
– Терн, – объяснил я.
При виде растения в горшке они оба ахнули. Я посмотрел на их встревоженные лица.
– Мы работаем в перчатках.
– Вы принесли в город терновник? – спросил мэр. – Сознательно и намеренно?
Я запнулся, подыскивая слова.
– Это было необходимо – для испытаний. Наука алхимии требует большого количества проб и ошибок.
На их лицах застыло неодобрение. Я зажег спичку, поднес к стеклянному пузырю. Захлопнул его крышку.
– Задержи дыхание, Джайала. – Я глянул на мэра виноватыми глазами: – Дым очень едкий.
Мэр и магистр тоже задержали дыхание. Балантхаст завибрировал, выделяя энергию. Смертельная рябь пробежала по поверхности почвы, горшок треснул. Терновник увял и погиб.
– Магия! – крикнул Скацз, бросаясь вперед. – Что это за магия?
– Нет, магистр! Это лишь алхимия. Магия на терн просто не действует. Не обезвреживает его яд, не убивает семян, не сжигает плетей. Это совершенно новая вещь.
Скацз схватился за балантхаст:
– Я должен посмотреть.
– Это не магия. – Я потянул балантхаст на себя – в страхе, что он его сломает. – Здесь используются природные свойства мелии. Да, особый вид, любимый магистрами, но это всего лишь применение природных сил. Мы испаряем мелию с некоторыми добавками, прогоняем через эту трубу и при помощи серы, селитры и угля посылаем ее суть в землю. И даже малые дозы творят чудеса. Суть мелии связывается с корнем терновника. Убивает его, как видите. Ее тянет к терну, как муху к меду.
– И что заставляет мелию искать терн?
Я пожал плечами:
– Трудно сказать. Быть может, магические следы ауры растения. Я до мелии испытывал тысячи иных субстанций, но только кора мелии дает такой эффект.
– Вы думаете, мелию привлекает магия?
– Ну… – я был осторожен. – Определенно ее привлекает терн. Вода и масло не смешиваются. Мелия и терн представляются противоположностями, и это создает между ними сродство… – Я чувствовал, как меня бросило в пот от этих взглядов. Очень мне не нравилось, что Скацз так одержим поисками магии. – Я бы не стал утверждать с уверенностью, что именно магия так влечет к себе суть мелии…
– Что вы все ходите вокруг да около? – перебил Скацз. – Хуже, чем жрица Руиза!
– Простите, – пролепетал я. – Не хотел, чтобы вы подумали, будто я не разбираюсь в собственных исследованиях.
– Он боится, что мы позовем палача, – пояснил мэр.
Я улыбнулся болезненной улыбкой:
– Совершенно верно. Терновник уникален. У него есть свойства, которые можно было бы назвать магическими, – поразительная способность к росту, стойкость, бурное распространение в ответ на магию, – но кто может сказать, какой именно уникальный аспект притягивает к нему суть мелии? Эти вопросы вне моего понимания. Я ставлю эксперимент, записываю результаты и затем ставлю следующий. Алхимический ответ на мелию – гибель терновника. Что вызывает эту реакцию, существует ли какая-либо остаточная магия, которая высасывается из корней терна и перестает прикрывать его от действия мелии, – не знаю. Но мелия действует, и преотлично. В поле есть участок, который я сам расчистил в терновой стене. За то время, что хватило бы на три хлопка в ладоши, я очистил пространство больше этого кабинета.
Мэр и магистр переглянулись.
– Вот так быстро? – спросил мэр.
Я энергично закивал.
– И даже сегодня там никаких признаков зарастания. Ни одного семечка, понимаете? Ни единого. Моим устройством можно вооружить людей и отвоевать пахотные земли. Отодвинуть стену терновника. Спасти Каим.
– Экстраординарно! – воскликнул Скацз. – Не просто отбросить терновник, а даже, быть может, отвоевать сердце империи. Вернуться в Джандпару!
– Именно так.
Я не мог скрыть облегчения, увидев, как с их лиц исчезает скепсис. Мэр широко заулыбался:
– Тремя Лицами Мары клянусь, друг мой, вы совершили необыкновенное! – Он жестом подозвал нас с Джайалой. – Пошли! Вам полагается по бокалу вина. Такое открытие следует отметить.
Он со смехом и шутками привел нас в комнату с большими окнами, выходящими на город. Перед нами расстилался Каим. На горизонте медленно садилось солнце. Сквозь дымы от очагов Малого Каима сочился красный закат. Через реку, словно кошка в прыжке, перегнулся недостроенный парящий мост, удерживаемый толстыми пеньковыми канатами, растянувшими его остов.
– Это случилось как раз ко времени, – сказал мэр. – Смотри, алхимик. Малый Каим растет с каждым днем, и не только из-за беженцев Туриса и Алакана. Сюда сползаются мелкие землевладельцы, чьи земли поглощены терном, и все они несут с собой свою магию. До их прихода мы почти достигли равновесия. Мы и сейчас можем вырезать достаточно терна, чтобы уравновесить небольшие употребления магии. Даже мост был бы вполне приемлем. Но алаканцы творят магию без расчета, и терновник наваливается на нас всерьез. Их привычки ведут нас к гибели. У каждого своя маленькая магия, которую он считает оправданной. И когда у соседа на стропилах вырастает стебель терновника, как узнать, чья тут вина?
Он обернулся ко мне:
– Знаешь, почему меня тут зовут Веселый мэр? Потешаются над моим шрамом и мрачным настроением. – Он нахмурился. – А ведь оно и правда мрачное. Мы ежедневно бьемся с терном и ежедневно терпим поражение. Если так продолжится и дальше, через три шестерки лет нам придется бежать отсюда.
Я вздрогнул:
– Неужто так плохо? Быть того не может.
Мэр шевельнул бровями-гусеницами:
– Еще как. – Он кивнул в сторону Джайалы. – Твоя девочка вольется в реку беженцев вдвое большую, чем та, что притекла из Алакана. – Он снова обернулся на запад. – И куда же они двинутся? Мпайас? Лоз? Турис захвачен разбойниками. – Он нахмурился. – Малый Каим точно так же беззащитен. В последний раз мы едва отбили их, разбойников. Без моста я даже не представляю, как защитить ту сторону реки. Вот и приходится пускать в ход магию и усугублять проблему. Как есть тюрьма Хализака.
Пришел дворецкий с вином и кубками. Я стал с любопытством разглядывать бокалы на ножках, думая, уж не я ли выдувал их давным-давно, но потом увидел клеймо Саары Солсо. Да, она работает куда лучше с тех пор, как мы с ней конкурировали. (Еще одно напоминание, сколько лет ушло у меня на борьбу с терновником.)
Дворецкий уже готовы был открыть бутылку, однако замешкался:
– Ваше превосходительство, вы уверены?
Мэр засмеялся, показывая на меня:
– Этот человек принес нам спасение, а тебе винтажной бутылки жалко?
Дворецкий явно остался при своем мнении, но бутылку все же открыл, и комната наполнилась веселящим ароматом. Мэр повернулся ко мне, поблескивая глазами:
– Узнаешь? Счастливый букет давних времен.
Аромат манил меня, как ребенка – пряники с сиропом. Пораженный, опьяненный, широко раскрыв глаза, я спросил:
– Неужели это оно?
– Вино со склонов Сены, летние виноградники прежней империи, – ответил магистр Скацз. – Вещь редкая, потому что холмы теперь начисто покрыты терном. Где-то еще найдется штук двадцать, быть может, из которых у Веселого мэра сейчас остается одна.
– Не надо меня так называть.
Скацз поклонился:
– Сегодня это имя подходит вам, ваше превосходительство.
– Раз в жизни, – улыбнулся мэр.
Дворецкий разлил вино в хрустальные пузыри.
– Смородина, корица и радость. – Магистр Скацз испытующе смотрел на меня. – Вы прикоснетесь сейчас к одному из утонченнейших удовольствий Империи. Его подавали на празднике весеннего сева, на сборе урожая и на церемониях совершеннолетия. У самых богатых купцов были фонтаны этого вина в летающих дворцах – если вы можете себе подобное вообразить. Это была настоящая магия, без нее не обходилось. Гений виноделия, сочетавшийся с искусством магистра.
Он поймал взгляд зачарованно смотрящей Джайалы – глаза девочки блестели, оживленные ароматом вина.
– Иди сюда, детка. Попробуй нашу утерянную историю. – Он плеснул в бокал. – Не слишком много. Такой малышке можно только пригубить, но я обещаю: ты этого никогда не забудешь.
Мэр поднял бокал, рубиново-черный в закатном солнце.
– Что же, господа, тост. За наше вновь обретенное будущее!
Мы выпили, и кровь старой империи побежала у нас по жилам, кружа головы. Мы снова осмотрели мой прибор, магистр и мэр восхищались искусной работой, моим способом соединения стекла с медью, металлургией, породившей камеру сгорания, не лопающуюся от мощи освобожденного пламени. Мы обсуждали трудности строительства новых балантхастов и прикидывали, сколько миль окружающей местности могли бы очистить.
– Это огромные хлопоты – соорудить такое, – заметил Скацз.
– О да, – ответил я восторженно, поглаживая вентиляционные трубки, идущие вдоль внешней поверхности и собирающие газы от горящей мелии.
– И сколько штук вы могли бы сделать?
– Для начала? – Я пожал плечами. – Наверное, месяц понадобится на новый. – На лицах мэра и Скацза отразилась тревога, и я поспешно добавил: – Но я могу обучить металлургов и стеклодувов. Мне не обязательно всю работу делать самому, если другие будут следовать моим указаниям. При большой мастерской можно сделать много.
– Можем обучить ремесленников, которые изготавливают аркебузы, – сказал Скацз. – Сейчас бессмысленность их работы очевидна. Оружие, что стреляет один раз, слишком неудобно в обращении. Существенно уступает в силе приличному арбалету, а действует медленнее. А вот это…
Мэр задумчиво кивал головой:
– Вы правы. Это стоит любых усилий. Те дурацкие орудия даже сравниться с ним не могут.
Скацз еще раз пригубил вино, погладил рукой балантхаст медленным ласкающим движением.
– Возможности поразительны. – Он посмотрел на меня испытующим взглядом. – Я бы взял его на время, чтобы провести пару опытов. Посмотреть, что он делает.
– Магистр…
Скацз потрепал меня по плечу:
– Не беспокойтесь, мы будем очень бережно с ним обращаться. Но исследовать его я должен. Убедиться, что он действительно не использует магии, которая вернется к нам сторицей. – Взгляд его стал многозначительным. – Слишком много предложенных способов борьбы с терновником так или иначе неявно использовали магию. Скажем, сильный огонь, сжигающий заросли, но когда они сгорали, оказывалось, что магия, затраченная на его разведение, возвращала вдвое больше терновника, чем сжег огонь.
– Но в балантхасте магия не используется! – возразил я.
Скацз посмотрел на меня:
– Разве ты магистр, чтобы знать наверняка? Человек может не подозревать, что пользуется началами магии, просто из-за своего невежества. Ты же сам признал, что в этом устройстве действует нечто уникальное. – Он взялся за балантхаст. – Это ненадолго, алхимик. Лишь для того, чтобы удостовериться.
Мэр внимательно посмотрел на меня.
– Не тревожься, алхимик. Мы не присвоим причитающуюся тебе награду. Но мы слишком многим рискуем. Если положим тяжесть своей власти на чашу весов, склоняющуюся к гибельному пути Таказа, а не к спасительной дороге Мары… сам понимаешь.
Я едва не вывихнул себе мозг, пытаясь найти причину для отказа, но голос изменил мне, а Джайала в этот момент вновь закашлялась. Я обернулся к ней в тревоге. Звук был – как от режущего ножа.
Скацз начал складывать устройство.
– Давай, – сказал он. – Займись дочкиным здоровьем. Сам видишь, что она устала. А мы пришлем за тобой, и очень скоро.
Джайала закашлялась сильнее.
– Бедное создание, – тихо сказал мэр. – Кажется, у нее чахотка.
– Нет-нет, – поспешно возразил я. – Это что-то другое. Простуда такая – начинает кашлять, и ей трудно остановиться.
Скацз вынул балантхаст у меня из рук.
– Ну, вот и займись ею, – сказал он. – Вези малышку домой и согрей. Мы скоро за тобой пошлем.

Джайала кашляла всю дорогу до дома. Глубокие мучительные припадки складывали ее пополам. Когда мы подошли к двери, она продолжала кашлять.
Пайла обратила ко мне гневный вопрошающий взгляд:
– Бедная девочка совсем измоталась! Где вас носило?
Я покачал головой:
– Устройство им понравилось, и они захотели поговорить. А потом выпить за успех. И еще поговорить.
– И вы не могли забрать бедную девочку домой?
– А как? – спросил я. – «Благодарю вас, господин мэр и господин магистр, но мне пора, а эти утраченные вина Джандпары меня, спасибо, не интересуют. Назовите цену, и я продам вам планы балантхаста, всего наилучшего?»
Джайала закашлялась еще сильнее. Пайла бросила на меня мрачный взгляд и повела девочку прочь.
– Пойдем в лабораторию, детка, я уже развела там огонь.
Я смотрел им вслед, беспомощный и раздосадованный. Предполагаемый триумф обернулся чем-то непонятным. Мне не понравилось, как себя вел под конец Скацз. Все его слова были абсолютно разумны, и все же его поведение чем-то меня тревожило. И речи мэра. Все слова правильные, придраться не к чему. Но тревога не оставляла меня.
Я поднялся к себе в комнаты, пустующие теперь, если не считать горки одеял и сундука для одежды.
Я становлюсь подозрителен? Превращаюсь в безумца, шарахающегося от каждой тени? Я знал когда-то одну женщину, когда был моложе, и она вот так сошла с ума. Она была стеклодувом, делала чудесные подвески, светившиеся внутренним огнем, будто горящие изнутри. Гений света. И что-то поселилось у нее в голове, что заставляло ее подозревать всех. Она уверилась, что даже муж и дети против нее злоумышляют, и в конце концов бросилась в реку, спасаясь от демонов Трехсот Тридцати Трех Залов, видимых только ей.
Я вот так же теперь всех подозреваю? Пошел по той же дороге?
Мэр и магистр все сказали честно.
Я расстегнул жилет, поразившись, как он выносился до ниток. Красно-синяя вышивка постарела и вышла из моды. Потертый, старый – как все, кроме балантхаста. Вот он действительно блестит. Я столько надежд вложил в эту идею, столько лет провел…
В дверь постучали.
– Да?
Заглянула Пайла:
– Джайала все кашляет, не перестает. Вы нужней.
– Да, конечно. Я скоро приду.
Пайла сказала, поколебавшись:
– Наверное, лучше прямо сейчас. Очень плохо. Кровь. Если не скажете свои заклинания, добром не кончится.
Я перестал расстегивать пуговицы. Страх проник в сердце тонкой струйкой.
– Ты знаешь?
Пайла улыбнулась:
– Слишком долго я на свете живу, чтобы гадать. – Она рукой показала мне на дверь: – Не беспокойтесь о своих одеждах. Вашей дочери все равно, как вы выглядите.
Она заторопила меня вниз по лестнице, в мастерскую. Джайала свернулась на изразцах у огня, ее тряс кашель, время от времени переходящий в спазмы. На полу виднелась лужица крови, краснее роз, ярче рубинов.
– Папа… – прошептала Джайала.
Я обернулся. Рядом со мной стояла Пайла, держа в руках книгу заклинаний магистра Аруна.
– Ты все мои тайны знаешь? – спросил я.
Пайла ответила с печальным видом:
– Только те, что необходимы.
Она подала мне остальные ингредиенты заклинания и побежала закрывать ставни, чтобы никаких признаков нашей магии не видно было снаружи.
Я смешал ингредиенты, нанес их на лоб Джайалы, обнажил ее худую грудь. Дышала моя девочка, как мехи, – тяжело и громко, с брызгами крови и хрустом, подобным сухой листве. Когда я закончил приготовления и взял книгу магистра Аруна, у меня тряслись руки.
Произнес слова, и магия потекла из меня в мое дитя.
Постепенно она стала легче дышать. Исчез мучительный лихорадочный взгляд, глаза стали обычными, и хрипы стихли – кровавые очаги закрылись.
Приступ ушел так же быстро, как начался, оставив за собой лишь сернистую вонь магии.
Пайла изумленно смотрела на меня.
– Я знала, – прошептала она. – Но не видела никогда.
Я промокнул лоб Джайалы.
– Прости, что втянул тебя.
Джайала дышала все легче и легче. Пайла присела рядом со мной, глядя на мою дочь. Девочка теперь отдыхала, утомленная тем, что использовало ее тело для выздоровления.
– Нельзя, чтобы тебя поймали, папа, – прошептала она.
– Это уже недолго, – ответил я. – Буквально завтра уже можно будет пользоваться магией, как древним, и не нужно будет больше прятаться.
– А у нас будет летающий дворец?
Я ласково улыбнулся ей:
– Не вижу, почему нет. Сперва мы победим терновник. Потом построим летающий дворец, а может быть, когда-нибудь и винные лозы вырастим на склонах Сены. – Я взъерошил ей волосы. – А сейчас тебе надо отдохнуть, поспать, чтобы магия сделала свою работу.
– А можно я увижу во сне облачные дворцы?
– Можно, только спи.
Джайала закрыла глаза, и тело ее замерло, успокоенное. Я сказал Пайле:
– Открой окна, но только чуть-чуть. Пусть магия уходит медленно, чтобы никто не учуял запаха и ничего не заподозрил. Если тебя поймают, то большой топор палача ждет нас обоих.
Пайла открыла одно из окон и стала проветривать комнату, а я накрыл Джайалу одеялами. Мы встретились у дальней стены мастерской.
Когда-то у меня тут были кресла – для бесед и для размышлений, но их давно уже нет. Мы сели на пол.
– Вот теперь ты участница моего небольшого заговора, – сказал я с грустью.
Пайла печально улыбнулась:
– Я давно уже догадалась. У девочки очевидная чахотка, но она не чахнет. Как правило, на этой стадии дети уже умирают. А Джайала бегает по улицам и приходит домой, кашляя, и так продолжается неделю за неделей. По крайней мере, так было до того, как она упала в терновник. Естественными средствами так кашель не сдержать.
– Почему ты не позвала стражу? – спросил я. – За таких, как я, очень щедрая награда. Ты могла бы жить безбедно, продав сведения о моей глупости.
– Вы же не для себя используете магию.
– Все равно. Она навлекает проклятие на город, насчет этого мэр прав. Помощь, которую я оказываю Джайале, означает вред, наносимый Каиму. У нашего соседа может вырасти на плитках двора побег терновника. Работнице на картофельных полях придется выпалывать новый корень, привлеченный моим исцеляющим заклинанием. Стена терна придвинется ближе, и ей совершенно нет дела, с какими намерениями я использовал магию. Ей важно лишь, чтобы была магия, которой она питается. – Я встал, несколько закостеневший, присел у камина, перевернул полено. Оно затрещало, рассыпая искры. Пайла смотрела на меня – я ощутил ее взгляд и оглянулся. – Спасаю ребенка и гублю соседа. Вот так, просто.
– И многие ваши соседи поступают подобным образом, – ответила Пайла. – Вот так, просто. Теперь подойдите и сядьте здесь.
Я сел рядом с ней, и мы вместе смотрели на огонь и на мою спящую дочь.
– Боюсь, что не смогу ее спасти, – сказал я наконец. – Чтобы полностью победить кашель, требуется большая магия. Ее смерть написана в куполе Зала Судьбы, и я боюсь, что без великой магии ее не спасти. Такой магии, которой командует кто-нибудь вроде Скацза. А он не пустит ее в ход ради спасения одной девочки.
– И потому вы работаете над балантхастом.
Я пожал плечами:
– Если я смогу остановить терновник, не станет причины воздерживаться от большой магии. Мы все можем спастись. – Я смотрел в пламя. Дрова сильно подорожали с тех пор, как в ближайшем лесу появились побеги терновника. Я поморщился. – Тюрьма Хализака. С каждым нашим движением стены сдвигаются все теснее.
– Но балантхаст работает, – напомнила мне Пайла. – Вы нашли решение.
Я внимательно посмотрел на нее.
– Я им не доверяю.
– Мэру?
– Или магистру. А сейчас мой балантхаст у них. Снова Хализаков ящик: я не доверяю им, но только они могут нас спасти.
Пайла тронула меня за плечо:
– Я наблюдаю за вами каждый день уже больше пятнадцати лет. Вы отыщете способ.
Я вздохнул:
– Начинаю подсчитывать годы – и тошно становится. Я был уверен, что усовершенствую балантхаст за год или два. Ну, за пять. И уж точно – за десять. Успею спасти Мерали. – Я посмотрел на спящую дочь. – А сейчас не могу избавиться от мысли, не опоздаю ли я с Джайалой.
Пайла улыбнулась:
– На сей раз, думаю, у вас получится. Никогда не видела ничего подобного балантхасту. И никто не видел – вы сотворили чудо. Что вам стоит сотворить еще одно – спасти Джайалу?
Она отвела назад прядь темных волос, посмотрела на меня глубокими карими глазами. Я хотел что-то ответить, но почувствовал, пораженный ее близостью, что голос мне изменяет.
– Пайла…
За работой у меня никогда не было времени рассмотреть ее как следует. Глядя сейчас ей в глаза, видя легкую улыбку у нее на губах, я почувствовал, будто всплываю из глубокой воды и вдруг начинаю дышать. Вижу Пайлу в первый раз. Может быть, весь мир вижу впервые.
Сколько же времени я отсутствовал? Сколько времени я просто не замечал свою растущую дочь, заботу Пайлы? При свете очага мастерской Пайла была красива.
– Почему ты осталась? – спросил я. – Ты могла бы уйти в другой дом. Могла создать семью. Я тебе плачу меньше, чем платил, когда ты только стирала и убирала, а ведь сейчас ты ведешь все хозяйство. Почему не перейти туда, где лучше? Я бы не стал ворчать. Тебя где угодно приняли бы, я бы тебе дал рекомендацию.
– Теперь, достигнув успеха, вы хотите от меня избавиться? – спросила Пайла.
– Нет, я… – Я запутался в собственных словах. – Я не хотел сказать, чтобы… – И снова сбился. – В смысле, другие хозяева платят больше.
Пайла фыркнула:
– И намного, если учесть, что я уже больше года плату не получала.
Я посмотрел на нее, не понимая:
– Что ты имеешь в виду?
Она посмотрела с грустной улыбкой:
– Необходимая экономия. Иначе пришлось бы перестать есть.
– Так почему же ты все-таки не ушла?
– Вы хотите, чтобы я ушла?
– Нет! – Все слова получались неправильными. – Я у тебя в огромном долгу. Я тебе луну с неба должен! Но здесь ты голодаешь – и не можешь не понимать, как я это ценю. Просто для тебя бессмысленно…
– Дурак ты, – сказала Пайла. – Дальше сопла своего балантхаста ничего не видишь!
Она наклонилась, и ее губы коснулись моих. Когда она выпрямилась, глаза девушки светились знанием и надеждой.
– Я сделала свой выбор давным-давно. Я видела тебя и Мерали, во дни ее здоровья и болезни. И видела тебя с Джайалой. Я бы никогда не ушла от такого, как ты, – человека, не оставляющего других, даже когда это легко было бы сделать. Тебя я знаю.
– Все мои тайны, – прошептал я.
– Все, что имеют значение.

5

На следующий день мэр снова пригласил меня в свой большой дом на холме – демонстрировать действие балантхаста.
Пайла опять помогала мне надеть парадную одежду, но сейчас наклонялась ближе, улыбалась при этом, и мы почти соприкасались щеками, у меня усы дрожали от близости этой женщины, которую я вдруг заметил.
Как будто мы вглядывались с противоположных сторон в матовое стекло – и вдруг отполировали его до прозрачности. Сталкиваясь пальцами на пуговицах моего жилета, мы смеялись, голова шла кругом от радости узнавания, и Джайала смотрела на нас, улыбаясь потаенной детской улыбкой, – той, которая всегда освещала ее лицо, когда она считала, что обладает каким-нибудь тайным знанием, но эта тайна отражалась в ее глазах ярко, как знаменитые фейерверки Джандпары на фоне звезд.
У самых дверей я обнял на прощание Джайалу, потом повернулся к Пайле. Сделал к ней шаг – и остановился, засмущавшись собственной стремительности, застрявший между прежними жизнями и новыми обстоятельствами. При виде моей неуверенности Пайла улыбнулась, потом засмеялась, подошла ко мне, покачивая головой, и мы неловко обнялись. Новый ритуал. Осознание, что теперь все между нами будет иначе и эти новые обычаи сменят собой старые привычки.
Притянув к себе Пайлу, я чувствовал, как падают годы у меня с плеч. И тут в нас врезалась Джайала, обняв обоих, вместе, смеясь и протискиваясь между нами. Семья. Снова, снова семья, которой так долго у меня не было. Три Лица Мары – все мы вместе стали целостнее, чем прежде. И благодарнее.
– Похоже, ей нравится, – тихо сказала Пайла.
– Тогда не оставляй меня.
– Никогда не оставлю.
Из пустого дома я вышел, наполненный жизнью куда полнее, чем в прошлые года. Смеясь и одурев от счастья. Думая о свадьбе, о Пайле в роли невесты. Дар, который я не чаял разыскать. Груз одиночества сняли с меня. И даже вид терновых бригад не омрачал настроения. Люди выковыривали побеги из щелей мостовой, вычищали город, не давая плетям вползти. А я улыбался, глядя на них. Наконец-то балантхаст снимет с людей угрозу. И даст им жить так, как им хочется.
В древней Джандпаре магистры пропитывали магией ковры и стрелой носились по небу. Большие широкие ковры, размером с комнату, с серебряными чайными сервизами и стеклянными курильницами перелетали Империю из конца в конец в мгновенье ока. Магистры летали между парящими дворцами, имениями на прохладном севере и на теплых берегах юга. Дети не болели и не умирали, и чахотки не было. Все казалось возможным, да вот только магия породила терновник, и он сбросил с неба летающие ковры.
Но теперь у меня в руках моя судьба и меня любит Пайла, и Джайала теперь будет со мной всегда – или хотя бы столько, сколько может рассчитывать родитель удержать при себе ребенка.
Не проклят. Благословен.
Над Сулонгом шли работы на летающем мосту. Я не мог удержаться и представил себе, как над рекой парит не один мост, а три. Как будут обогреваться дома зеленым магическим огнем. Как можно будет перелетать с места на место. Отвоевать Джандпару.
И в пронзительном весеннем воздухе я рассмеялся.
Стало возможно все.

Дворецкий мэра встретил меня с большим почтением, от чего мое напряжение несколько спало. Страхи, преследовавшие меня накануне, исчезли под действием ночного сна, радости от объятий Пайлы и согревающего весеннего солнца.
Дворецкий провел меня в галерею приемов. Я был удивлен, увидев там первых лиц города, собрание в золоте и богатом убранстве: магистраты судов, торговцы пряностями и драгоценными камнями, генералитет и старое дворянство с родословными, восходящими ко временам Джандпары. И даже три древних магистра из погибшего Алакана. Еще много народу выглядывало из подпертых колоннами арок, окружающих мрамор и базальтовые плиты галереи. Здесь собралось почти все высшее общество Каима. Я остановился в удивлении:
– Что это?
Широким шагом подошел ко мне магистр Скацз, приветственно улыбаясь.
– Мы решили, что нужно провести демонстрацию.
Он подвел меня к задрапированному предмету в центре зала. По контурам я предположил, что это мой балантхаст.
– Это мой прибор? – спросил я озабоченно.
– Конечно же. – К нам подошел мэр. – Не беспокойся, алхимик.
– Это устройство очень деликатное.
Мэр серьезно кивнул:
– И мы обращались с ним с максимальным уважением.
Скацз похлопал меня по спине, успокаивая:
– Здесь собрались люди, чья поддержка нам понадобится, если мы хотим запустить твою мастерскую балантхастов. Для начала строительства придется поднять налоги, и еще, – он помолчал, подчеркивая тонкость момента, – некоторые из родовитых дворян могут оказать нам покровительство в обмен на возвращение прежних земель, освобожденных от терновника. Смею заверить, что это очень хорошо. Куда легче заручиться поддержкой, когда люди чуют выгоду, нежели когда чувствуют себя обобранными налогом на неизвестные цели. – Он жестом пригласил меня к балантхасту. – Не нервничай, алхимик, все будет хорошо. Возможность прекрасная для нас всех.
Слуга внес большой горшок, а в нем – отросток терновника высотой больше семи футов. Казалось, эта тварь подрагивает, злобно выискивая место, куда протянуть корни. Наверное, посадили его в горшок накануне вечером, сразу после моего ухода, раз успел так сильно вырасти. От него отходили многочисленные ветви, напоминавшие большие мохнатые щупальца.
Собравшиеся достойные граждане ахнули и задержали дыхание при виде величайшего врага человечества, поставленного в центре галереи. В свете дня это создание с волосатыми щупальцами и молочайными стручками казалось воплощением жути и зла. И даже горшок, в котором рос побег, устрашал лицами Таказа, Князя Демонов, и его змеиными головами, заманивающими на пути ложного спасения.
Мэр поднял руки и обратился к собранию:
– Не страшитесь, ибо это всего лишь демонстрация. Необходимая, чтобы вы поняли значимость изобретения алхимика.
Он махнул рукой, и слуги сняли драпировку с моего прибора.
– Глядите! – обратился мэр к собранию. – Перед вами балантхаст!
Надо сказать, показать товар лицом он умел. Прибор отполировали, и солнце с верхних галерей освещало его так, что он пылал. Свет преломлялся в стеклянных камерах, рассыпая радуги. В медных раструбах сопел и брюхе камеры сгорания сияющими уродцами отражались люди.
Собрание в изумлении ахнуло.
– Его разбирали? – спросил я.
– Нет, конечно, – ответил Скацз. – Только отполировали, и все. Я осмотрел рабочие части предмета, но ничего не разбирал. – Магистр забоченно нахмурился: – Он поврежден?
– Нет. – Но я продолжал осматривать прибор. – Вы удовлетворены? В приборе не используется магия? Это не устройство магистров, представленное в новой форме?
Скацз почти улыбнулся в ответ на мою тираду.
– Приношу глубочайшие извинения за свои подозрения, алхимик. Устройство функционирует в полном соответствии со свойствами природы. Это воистину подвиг, история может только склониться перед твоим неповторимым гением. – Он кивнул собранию. – А теперь: не покажешь ли ты работу устройства нашим досточтимым гостям?
Я начал собирать ингредиенты, а тем временем один генерал из публики спросил:
– Что это у вас за инструмент, Скацз?
– Спасение, полководец.
Толстый купец из бриллиантового квартала, с густыми усами, свидетельствующими о многодетности, поинтересовался:
– Что он делает?
Мэр улыбнулся:
– Если сейчас расскажу, это испортит сюрприз. Увидите все так, как увидели это мы с магистром. Без предисловий и преамбул.
Я зарядил балантхаст, но потом мне понадобилась помощь слуг, чтобы подтащить его к здоровенному побегу терновника. Треножник целую вечность полз по плитам под недоумевающими взглядами собравшихся. Я верил в свое устройство, но сердце взволнованно колотилось. Надев резиновую перчатку, я взял щепоть земли из-под корней. Внес в камеру сгорания. Вставил выхлопные сопла в землю. И наконец зажег спичку.
Какой-то миг все смотрели молча. Собранные ингредиенты занялись, потом их засосало в камеру сгорания. Пауза. Я задержал дыхание, думая с ужасом, что Скацз с мэром что-то сломали в балантхасте по невежеству. И тут балантхаст затрясся, змеиные морды Князя Демонов раскололись и широко расселись, просыпая землю, горшок затрясся, терновник опрокинулся на мрамор. Толпа ахнула.
От плетей и веток пошел желтый дым, они извивались, вертелись, дымились, вскипали жидкостью. Пищал, клокоча пеной и испаряясь, сок, – смертный вопль древнего зла.
Люди закрыли уши. Дым из плетей пошел гуще, и через минуту терновник лежал неподвижно, и только плавали в солнечных лучах пепел и почерневшие ниточки. Над головами, вызывая кашель и слезы, медленно колыхался желтый дым, потом он рассеялся, и собрание недоверчивым шепотом встретило явление обугленного трупа тернового побега.
– Посмотрите! – крикнул Скацз. – Подойдите и убедитесь! Не увидите – не поверите!
Близко подошли немногие, но генерал подошел, бесстрашно наклонился. И сказал, как громом пораженный:
– Семян нет. – Взгляд расширенных глаз обернулся ко мне. – Должны быть семена!
Его слова отдались по собранию. Семян нет. Семян нет .
Чудо! Поражающее, как молния.
Мэр засмеялся, и вошли слуги с кубками вина. Скацз хлопнул меня по спине, а люди из богатейших купеческих домов вышли вперед – посмотреть на очищенную почву. И тут Скацз снова обратился к людям:
– Демонстрировать дальше?
Все захлопали, затопали ногами. Я вновь зарядил балантхаст, радуясь возможности еще раз продемонстрировать чудо спасения. Огляделся в поисках другого побега терна, но ни одного не увидел.
– Как же демонстрировать? – спросил я.
– Неважно, – ответил Скацз. – Зажигай просто так.
Я заколебался.
– Немного показухи не повредит, – сказал мне мэр. – Пусть увидят сияние.
– Но он не может стрелять просто так. Надо к чему-то подсоединить. Хотя бы к какому-нибудь клочку земли.
– Вот, – сказал Скацз, снимая что-то с рукава. – Можешь попробовать на этом.
Он пробормотал что-то себе под нос, и вдруг я учуял магию. Аромат был не таков, как от целительной магии, которую я вечером выплеснул на Джайалу. Это было что-то особенное, яркое, как колокольчик на летнем солнце, липкое, как мед. Скацз вложил мне в руку сложенный кусок пергамента.
– Положи это в камеру своего балантхаста. Отлично должно гореть.
На пергаменте держался след запаха колокольчикового меда – от магии.
Мне не хотелось. Я не знал, что он задумал. Но мэр кивал, а меня окружало собрание, и все великие имена и влиятельные дома на меня смотрели, и мэр жестом велел продолжать.
– Давай, алхимик. Покажи нам свой гений. Публика от тебя в восторге, продемонстрируй, как эта штука стреляет по своей воле.
Никогда не перестану сожалеть, что я послушался его.
Подняв сопла так, чтобы они смотрели в воздух, я зажег спичку. Заговоренный пергамент, мелия и все собранные ингредиенты исчезли в брюхе балантхаста, и он взревел.
Из сопел вырвалось синее пламя – длинный, рассыпающий искры язык. И с ним повалил желтый дым. И еще кое-что: липкое дыхание начиненного магией пергамента, который дал мне Скацз. Яркость цветка, ставшая летучей в брюхе балантхаста, теперь выпущенная в виде дыма.
Стоящий рядом со мной Скацз засветился неземным синим ореолом, резким и отчетливыми. Но не только он. И мэр. И его дворецкий. Я посмотрел на свои руки – да, я тоже.
Дымы разряженного балантхаста клубились по комнате, и один за другим начинали светиться люди. Генерал. Толстый купец-ювелир. Его жена. Женщины в юбках. Мужчины в вышитых жилетах. Но ярче всего светились залитые синим черты лица Скацза.
– Ты был прав, – сказал ему тихо мэр. – Посмотри-ка на нас на всех.
Все оглядывали друг друга, дивились на многих и многих, сияющих неземным огнем, ахая при виде этой нечеловеческой красоты.
– Ты был прав, алхимик, – улыбнулся мне Скацз. – Мелия любит магию. Она льнет к ее памяти, как дитя к юбке матери.
– Что вы сделали? – спросил я.
– Сделал? – Скацз оглянулся с довольным видом. – Да ничего. Добавил к твоей мелии чуть-чуть иллюминации. Соединились твоя тонкая алхимия и мое простенькое заклинание. Правда, прекрасный эффект?
В коридорах загремели сапоги, залязгала сталь. Из-за белых колон, из-под арок вышли стражники – люди в чешуйчатой броне, а за ними слышался еще топот.
– Взять их! – крикнул Скацз. – Все, кто светится, – использовали магию. Всех до единого! Кто не из людей мэра, тот предатель.
Поднялся рокот протеста. Те, кто не светился, шарахнулись от тех, кто ярко горел.
Генерал выхватил меч:
– Измена? Вот почему ты нас здесь собрал?
Еще несколько людей последовало его примеру.
– К сожалению, полководец, даже на вас распространяется закон, – сказал мэр. – Вы использовали магию, что безусловно запрещено. Если у вас есть оправдания, вас выслушает магистрат… – он замолк. – О небо! Кажется, и магистрат виновен. – Он махнул рукой стражникам: – Взять всех.
Генерал взревел. Подняв меч, он бросился к мэру, но стражники навалились на него, как стая волков на быка. Залязгала сталь, один из стражников отшатнулся и рухнул. Из путаницы клинков, шатаясь, выступил генерал, истекая кровью из полудюжины ран. Секунду мне казалось, что он бросится к нам, но он рухнул, растянувшись на мраморе, однако при этом тянулся к мэру. Скребя, как жук лапами, оставляя за собой темную кровавую полосу.
Мэр с отвращением смотрел на его тщетные попытки.
– А вообще-то – убейте всех на месте. Мы знаем, что они задумывали.
Стражники взвыли. Сливки городского общества дрогнули – мало кто из них был вооружен. Они разбегались, как овцы, метались по галерее, пока их не догоняли стражники и не обрывали их мольбы ударами мечей. Наконец крики смолкли.
Я стоял посреди этой бойни, вцепившись в балантхаст.
Мэр махнул стражникам:
– Убрать тела. А потом идите и конфискуйте их дома и лавки. – И громче: – Обращаюсь к тем, кто уцелел: имущество предателей будет продано с торгов, как велит обычай. Вы, доказавшие свою верность, на этом выиграете.
Он хлопнул Скацза по спине:
– Отлично сработано, магистр. Вдохновенно, я бы сказал. – Его взгляд упал на меня, тоже светящегося синим. – Да, очень жаль. Кажется, магистр был прав во всем. Он сказал мне, что учуял от тебя запах магии, а я ему не поверил. Но вот ты стоишь тут и светишься, как лампа.
Я попятился, прижимая к груди балантхаст:
– Ты сам Князь Демонов!
– Не говори глупостей. Таказу совершенно незачем бороться с терновником. – Стражники хватали тела и стаскивали их в кучи, оставляя на полу кровавые мазки. Мэр посмотрел на кровь: – Пошлите кого-нибудь сюда вымыть пол, не оставлять же грязь. – Он осмотрелся. – Куда делся мой дворецкий?
Скацз кашлянул:
– Боюсь, он пострадал в общей бойне.
– А! – Мэр поморщился. – Некоторое неудобство. – Он снова вернулся ко мне. – Ну ладно. Давайте возьмем прибор.
Он протянул руки.
– Я никогда бы…
– Дай сюда.
Я смотрел на него, переполненный ужасом от того, что он сделал. Что я для него организовал. И резко поднял балантхаст над головой.
– Нет! – крикнул Скацз, бросаясь вперед.
Поздно. Я швырнул балантхаст на пол.
Разлетелись стеклянные вакуумные камеры. Брызнули по мраморному полу алмазные фрагменты. Тонкие латунные и бронзовые детальки гнулись и с треском ломались. Я схватил самый большой из обломков и швырнул прочь наотмашь. Он зазвенел по полу, разваливаясь на части, пока не остановился в крови своих жертв.
– Дурак!
Скацз схватил меня, рукой зажал мне горло и надавил вниз. Синее свечение на нем стало ярче, потекла магия. Мое горло, сжимаемое силой и ненавистью Скацза, стало закрываться.
– Иди к предателям! – сказал он.
Горло закрылось, я перестал дышать. Даже крикнуть не мог – воздух не шел через губы. Этот человек был силен, и ему даже не требовалась чернильная страница, чтобы наколдовать такое зло.
Тьма.
И вдруг – свет.
Я дышал. Лежал на плитах и вдыхал воздух внезапно освобожденным горлом. А надо мной склонился магистр Скацз.
Его рука лежала у меня на груди, осторожно нажимая. И в то же время я ощущал все его пальцы у себя под ребрами – он сжимал мне сердце. Я попытался ударить его по руке, отбить ее в сторону – Скацз сжал пальцы, смиряя пульс моей крови. Я прекратил сопротивление.
Мэр стоял над нами, пристально наблюдая.
– Мэр напомнил, что ты слишком талантлив, чтобы пускать тебя в расход, – сказал Скацз и снова сжал мне сердце. – Я искренне надеюсь, что его вера в тебя оправдается.
Внезапно он отпустил меня, выпрямился и махнул стражникам:
– Отведите нашего друга в подземелье, пока мы не найдем для него подходящую мастерскую. – Он перевел взгляд на разбитый балантхаст. – Его ждет многочасовая работа.
Я прохрипел:
– Нет. В этой кровавой бане. Не участвую и не буду.
Скацз пожал плечами:
– Участвуешь. И будешь, никуда не денешься.

6

Сказать ли, что я сопротивлялся? Не дал себя сломать? Что устоял перед пытками и уговорами и не принимал участия в последующей чистке? Что моей вины нет в реках крови, стекавшей в Сулонг по переулкам Каима? Сказать, что сохранил благородство, когда прочие завиляли хвостами? Что в терроре участия не принимал?
На самом деле я отказался. Один раз.
Тогда Скацз привел Джайалу и Пайлу. Мы сидели в промозглости моей камеры, сжимаясь под холодными каплями, падающими с камней потолка, чуя сладковатую вонь гниющей соломы и слушая влажные хрипы легких Джайалы – четвертого участника навязанной нам беседы.
Сам Скацз вообще ничего не говорил – просто посадил нас всех вместе. Принес деревянные табуретки и велел стражнику подать чашки мятного чая. Сперва я вздохнул с облегчением, увидев, что Джайала и Пайла невредимы, но потом у Джайалы начался неудержимый кашель, и капельки крови показались на губах, и она стала плакать, и тогда мне пришлось позвать стражника, чтобы их увели. И хотя он поспешил на зов, все происходило мучительно медленно.
Последнее, что сохранил я в памяти от Джайалы, – как Пайла уносит ее легкое тельце прочь и от каменных стен отдается раздирающий легкие кашель.
Потом меня снова навестил Скацз. Прислонившись к стене, он внимательно смотрел сквозь решетки, как страдание сводит судорогой мое лицо.
– Холод подземелья с ее легкими не в ладах, – отметил он.

Ремонт балантхаста – такова была цена за благополучие Джайалы и Пайлы, но Скацз и наш Веселый мэр даже не думали меня отпускать. Джайала – идеальный рычаг для управления. В уплату за магию и лечение, которое мог осуществить лишь Скацз, я создавал для них нужные инструменты и приборы. Мои устройства покупали жизнь для меня и моей семьи и несли смерть всем прочим.
Кровь текла по улицам. До моей тюрьмы доходили слухи, что залы мэра стали краснее заката. В кучах терновника сгорали тела, и вонь горящего жира смешивалась с дымом лиан, заполняя небеса огнем и дымом погребальных костров. У палача появилось столько хлопот, что пришлось нанимать второго и третьего подручного, чтобы разгрузить работника топора, уставшего от непосильной ноши. Иногда они даже не давали себе труда устроить публичное зрелище.
Скацз лишь смеялся:
– Когда мы не могли найти этих таящихся мелких заклинателей, необходим был страх, чтобы сдерживать магию. А теперь, когда мы их где угодно достанем, лучше дать им немножко поупражняться, а потом покончить со всеми разом.
Пока я создавал инструменты для охоты, меня не трогали – я был очень полезен мэру и Скацзу. Как призовой ястреб. Достаточно свободен – с некоторыми ограничениями. Наши отношения были натянуты, как струны скрипки, и каждый из нас дергал эти струны, рассчитывая на определенную выгоду, нащупывая границы противника, прислушиваясь к звучанию ноты. Работа моего ума и ее результаты – с одной стороны, судьба Джайалы и Пайлы – с другой. И обе стороны дергали и натягивали эти тонкие нити.
Я не был, строго говоря, заключенным – скорее ученым, работающим день и ночь в замкнутом пространстве, создавая лучшие по качеству и более портативные балантхасты. Более точно настроенные на вынюхивание магии. Иногда я забывал о своем положении. Когда работа шла хорошо, я настолько уходил в нее, как когда-то у себя в мастерской.
Стыдно, однако следует сознаться: иногда я с наслаждением отдавался той полной изоляции, которую обеспечивала камера. Когда нечем заняться, кроме как работать, можно горы свернуть.

– Ну посмотри, я тебе сладкое принесла, – теребила меня Пайла. – Ты же любишь.
Она сидела с той стороны решеток моей мастерской, протягивая мне еду.
Я сел, глядя на нее.
– Мне теперь есть не хочется.
– Вижу. Ты худеешь.
– Я всегда был худой.
Пайла грустно смотрела на меня:
– Прошу тебя! Если не хочешь есть ради себя, поешь хотя бы ради меня. Ради Джайалы.
Я неохотно встал, пошел к ней, по-стариковски шаркая.
– Ты плохо выглядишь, – сказала она.
Я пожал плечами. Последнее время меня мучили кошмары. Часто мне снилась река моих жертв. Во сне безвольные людские тела текли по улицам туда, где стоял, ожидая, палач – мясник в клобуке, перерубающий им шеи. Топор взлетал, как серп на жатве, головы катились во все стороны. А я стоял у истока реки, бросая в нее всех подряд. Поджигал их голубым огнем, а потом швырял в течение, и река несла их, вертя и качая, к последнему водопаду – плахе.
Пайла протянула руку сквозь решетку, сжала мои холодные пальцы. У нее на коже виднелись морщинки, ладони поражали неожиданной сухостью. Я подумал, что эти руки были когда-то мягкими, в дни ее молодости, но не мог такого припомнить. Она сжала мне пальцы, и я, вопреки всем обещаниям самому себе, припал к решетке, прижал ее пальцы к своей щеке.
Тяга к ее теплу – против этого я почти не мог устоять. Магистр Скацз предложил нам «облегчение», как он выразился, но после первого нашего свидания так сально осклабился, предлагая новое, что я не выдержал и плюнул ему в лицо. Его это так разозлило, что он запретил пропускать ко мне Пайлу почти на полгода. И лишь когда я пригрозил перерезать себе горло осколком стекла, он смилостивился и снова разрешил ее визиты, хоть теперь мы виделись через решетку. Я целовал пальцы Пайлы, страстно нуждаясь в ее доброте и человечности, потому что сам стал черствым и смердящим кровью.
В нескольких футах от нас сидел стражник, полуотвернувшись всем корпусом, создавая подобие уединения. Его звали Джаиска. У него была семья, усы надлежащей длины, свидетельствующей о трех сыновьях, и все они пошли по его стопам в стражники. Вполне приличный человек, желавший создать нам какую-то возможность пошептаться через решетку.
Не то что Изаак, который обожал потчевать меня рассказами о виденных им казнях, происходящих из-за моего изобретения. Он говорил мне, что на пятьдесят миль от Каима не найти теперь домовладельца, что не прошел бы проверку балантхастом. Головы выставлены теперь не только на городских воротах, но и на широком мосту, перемахнувшем через Сулонг и соединившем Каим с его меньшим братом. Голов столько, что мэру надоели горы трофеев и он распорядился просто сбрасывать тела в реку – пусть плывут в море.
– Как Джайала? – спросил я.
– Лучше, чем ты. Расцветает наша красавица. И растет. Скацз опять не разрешил мне ее привести, но с ней все хорошо. В этом ты можешь не сомневаться. Скацз – зло, но он в восторге от твоей работы и потому заботится о нас.
– Чужие головы в обмен на сохранение наших. – Я оглядел мастерскую. – Сколько я убил людей? Сколько крови на моих руках?
– Об этом нет смысла думать. Они пользовались магией, что всегда было запрещено. Не безвинные овечки идут под топор палача.
– Не забывай, что и мы пользовались магией. И остаемся в числе смертников, спасибо Скацзу.
– Не стоит о таком думать, только с ума сойдешь.
Я посмотрел на нее с горечью:
– Я тут уже два года, и все еще не нашел спасения в безумии. Так что вряд ли найду.
Она вздохнула:
– Как бы там ни было, но теперь все пошло на убыль. Меньше стало желающих испытывать розыскные способности мэра. – Она придвинулась ближе. – Говорят, теперь он проверяет наличие средств магии только на людях слишком богатых или чересчур влиятельных. Этих он вынюхивает со всем старанием и конфискует имущество.
– И никто не сопротивляется?
– Многие пытаются, но он пользуется поддержкой. Крестьяне, живущие возле терновой стены, говорят, что наступление плетей замедлилось. Кое-где стену даже отодвинули. Впервые за много поколений – стену отодвинули!
– Отодвинуть можно было бы на мили, если бы мэр попросту использовал балантхаст по прямому его назначению.
– Что уж об этом думать. – Она протолкнула матерчатый сверток с хлебом через решетку. – Вот. Ну поешь, пожалуйста.
Но я помотал головой и отошел, не взяв приношение. Мелочно, конечно, и я осозновал это. Но сорвать зло было не на ком. Мелочный бунт – вместо настоящего, на который мне не хватало духу.
Пайла вздохнула. Я услышал шуршание, потом ее слова, обращенные к Джаиске.
– Дай ему, когда передумает. И себе возьми. Не позволяй ему уморить себя голодом.
И она ушла, оставив меня с моей мастерской и машинами убийства.
– Не держи на нее зла, – сказал Джаиска. – Она остается с тобой и твоей дочерью, хотя запросто могла бы уйти. Старина Скацз ей не дает покоя. Пристает и пристает.
Я обернулся:
– В смысле?
Он пожал плечами:
– Пристает.
– Она такого не говорила.
– Тебе – нет. Не хочет, чтобы ты глупостей натворил.
Я вздохнул, устыдившись своего ребячества:
– Я ее не достоин.
Джаиска засмеялся:
– Никто никого не достоин. Ты их завоевываешь и каждый раз надеешься, что это навсегда. – Он протянул мне хлеб: – Мог бы и поесть, пока свежий.
Я взял хлеб и отрезал ломоть на рабочем столе. Отрезал и Джаиске. Аромат меда и розмарина – в сочетании с вонью мелии и мяты и гари от углей из очага, где плавилось стекло.
– В странном мире мы живем, – сказал я, показав на рабочий стол. – Все эти месяцы усиленно искали магию, а теперь Скацз вдруг опять требует балантхастов, уничтожающих терн. Может быть, он и правда решил снести стену зарослей?
– Ну, в каком-то смысле, – фыркнул Джаиска. – Он вырубает в терновнике новые земли для друзей – своих и мэра. Для тех, кто им наушничает. Для любимых стражников.
– И тебе тоже достанется надел?
Джаиска пожал плечами:
– Я рядовой мечник. Знаю свое место. Не занимаюсь магией, когда охотники рыщут повсюду. Надеюсь, что мои сыновья научатся правильно махать мечом. Земли мне не нужны, награды не положены. С мэром дел не имею.
– Вот это и есть мудрость, наверное, – вздохнул я. – А я вот думал стать спасителем нашей страны.
– Терновник почти остановлен, – ответил Джаиска. – Вряд ли кто сейчас творит магию, кроме Скацза. По-настоящему. Не могу даже припомнить, когда последний раз появлялся в городе побег терна. Это спасение – своего рода.
– Не то, на которое я надеялся.
Джаиска в ответ засмеялся:
– Как можно быть таким сообразительным с приборами и таким чертовским дураком с людьми?
– Я уже слышал это от Пайлы.
– Потому что это правда, алхимик. – Услышав новый голос, Джаиска вскочил на ноги. – Прошу прощения, если обидел, сударь.
В коридоре показался Скацз:
– Стражник, пойди займись чем-нибудь.
– Слушаюсь, – ответил Джаиска, коснувшись лба, и вышел.
Скацз сел на освобожденный им табурет. Остановил взгляд на остатках приношения Пайлы.
– Попросил бы у тебя твоего прекрасного хлеба, но боюсь, как бы ты мне туда нитей терна не подложил.
Я мотнул головой:
– Терн слишком хорош для такой твари, как ты.
– Твари, значит. И правда, твари. – Он улыбнулся. – Самой могучей твари в этой стране – твоими стараниями, алхимик. Головы магистров Алакана все на кольях. – Он вздохнул. – Сила – к ней привыкаешь, как пьяница к вину. Ощущение силы, текущей через тебя… нет, никому этого не понять. Песня сирен для нас, владеющих мастерством. Но ведь ты и сам это знаешь.
– И не скучаю по ней.
– Может быть, – хмыкнул Скацз. – Но все равно манит, никуда от нее не деться. Многих манит. Почти всех. Мы не можем допустить, чтобы люди поверили, будто твой балантхаст и есть окончательное решение. Это было бы ложным утешением. Как только они чуть зачерпнут магии, у них возникнет потребность забраться глубже. А тогда, – он взмахнул руками, – волей-неволей все и каждый начнут колдовать то там, то сям, понесутся чередой чары и заклинания, чудо-дворцы, летающие ковры, и все будет прекрасно – пока терновник не одолеет нас.
– Не одолеет, – сказал я. – Мы ведь не глупцы.
Скацз засмеялся.
– Да ведь и народ Джандпары – и всей прежней империи – не то чтобы не осознавал неблагоприятных эффектов магии. Из древних манускриптов видно: они старались сдерживать свои порывы. Но продолжали жаждать магии. Ради власти. Ради наслаждения ею. Ради удобства. Ради спасения. Ради поразительной роскоши.
Он сделал быстрое движение – и над его ладонью появился светящийся город. Он парил в облаках, и над ним кружили разноцветные драконы.
– Может ли человек отказаться от этого? – спросил он. – У народа Джандпары отсутствовала дисциплина. И даже те, кто хотел себя сдержать, не имели достаточной силы воли. Так и пала наша Империя.
Замок над рукой Скацза полетел, кувыркаясь, с облака и рухнул в густой терновый лес. Плети захлестнули арки дворцов, амфитеатры, храмы Трех Ликов Мары, выросли высоко и страшно. Пыль и облака щебенки закрыли миниатюрную сцену – это рушились другие замки.
Скацз отряхнул руки, уничтожив видение и вызвав дождь пыли, засыпавший его одежду.
– Магия рождает терновник, – сказал он. – Но даже ты, алхимик, жаждал ее применять.
– Только чуть-чуть. Чтобы спасти дочь.
– Каждый заклинатель назовет разумные причины для использования чар. Снисходить ко всем – коллективное самоубийство. Интересная проблема для такого этичного человека, как ты.
– Думаешь, что мы все одинаковы?
– Магия – это магия, терн – это терн. На философские казусы мне в высшей степени наплевать. – Он встал, кивнул в сторону нового балантхаста. – Поспеши с этим устройством, алхимик. Как всегда – благополучие твоей дочери зависит от него.
– Почему ты меня не отпустишь?
– Какова может быть причина для такого поступка? Ты мог бы уйти и унести секрет балантхаста в другие города. Дать другим людям иллюзию, будто дисциплина ничего не значит. – Он помотал головой. – Нет, это совершенно никуда не годится.
– Моя родина – Каим. У меня нет желания покидать его. Я мог бы строить балантхасты. Ты говорил, что теперь хочешь отбросить терновник. Наконец-то наши цели можно согласовать.
– Наши цели уже согласованы, алхимик. – Скацз отвернулся. – Давай побыстрее. У меня есть феоды, которые я желаю раздать.
– А если я откажусь?
Скацз повернулся ко мне:
– Я просто перестану интересоваться, кашляет твоя дочь кровью или нет. Выбор за тобой. Как и всегда.
– Ты меня никогда не отпустишь.
Скацз рассмеялся:
– Не могу придумать достаточно веской причины для этого. Ты слишком полезен.

В ту ночь я лежал в постели в окружении странно-уютных запахов и капающих звуков моей тюрьмы-мастерской, прокручивая в голове проблему магистра. С этим драконовским умом не поторгуешься. И вопреки его словам я подозревал, что мое время подходит к концу.
Строительство балантхастов для создания феодов в терновнике – не зеленые ростки нового начала, но сигнальный дым печального конца. Как только будет создана бригада балантхастов, нужда во мне отпадет.
Я лежал, слушал беспечное сопение ночных стражников и пытался составлять план. Собирать отдельные куски и узлы проблемы в большее целое. Вырисовывался не полностью осознанный план, но все же… некоторая интрига. Переплетение путаниц, а в конце извилистой тропы – путь. Возможный путь из моей хализакской коробки. Я рассматривал переходы и повороты, нащупывал дыры в собственной логике.
Если честно, их было предостаточно.
Но Пайла, Джайала и я слишком долго жили в центре кровавой воронки Каима. И этот шторм в конце концов разорвет нас на кусочки. Может быть, Скацз человек слова, но явно не человек милосердия. Мэр и Скацз мыслят категориями торговли, и когда мне нечего будет предложить, от меня избавятся.
С раннего утра я был уже на ногах и напряженно работал.
– Джаиска! – попросил я. – Пойди найди Скацза. Скажи, что у меня важное сообщение.
Когда пришел Скацз, я озвучил свое предложение.
– Если будешь время от времени выпускать меня на прогулку, я сделаю тебе более мощные детекторы. Думаю, что смогу значительно расширить дальность их действия. И сконструировать их таким образом, чтобы они работали даже без участия человека. И работали постоянно – на рыночных площадях, на главных улицах, у городских ворот.
Скацз посмотрел на меня с подозрением:
– С чего это ты вдруг такой покладистый?
– Хочу жить хорошо. Хочу видеть солнце и небо и поэтому желаю торговаться.
– Ты задумал побег.
– От магистра твоей силы? – Я покачал головой. – Иллюзий не строю. Но вечно жить без свежего воздуха не могу. – Я поднял руку. – Вот, посмотри. Я чахну. Смотри, как я бледен. Можешь заковать меня в цепи, но я буду дышать воздухом.
– Как ты усовершенствуешь свое устройство?
– Вот. – Я развернул пергамент, обмакнул перо. Нарисовал скелет конструкции. – Несколько похоже на вертикальный факел. Часовой. Из кипятильника пойдет медленный дым. И любой прохожий будет немедленно в него пойман.
Я протолкнул набросок через прутья.
– И ты это хранил в тайне?
Я прямо посмотрел ему в глаза:
– Сам видишь, держать меня живым и довольным – это окупается.
Скацз в ответ рассмеялся – ему нравилась сделка, на которую, как он думал, он меня вынудил.
– Почувствовал, алхимик, как слабеют пальцы, которыми ты цепляешься за жизнь?
– Я хочу гарантий, Скацз. И жизни. Получше, чем сейчас.
– Вот как? Еще чего-нибудь ты желаешь?
– Хочу, чтобы Пайла снова могла меня посещать.
Скацз осклабился, потом мотнул головой.
– Я думаю, нет.
– Тогда не буду совершенствовать твои детекторы.
– А что ты скажешь под пыткой?
Я посмотрел на него сквозь решетку:
– Вся власть в твоих руках, магистр. Я прошу об одолжении – ты отвечаешь угрозами. Что еще я могу предложить тебе? Лучший балантхаст? Который будет работать эфективнее и быстрее того, что у тебя сейчас есть? Могу изготовить легкие и портативные. Такие, что очистят поля за пару дней. Представь себе, какую магию ты сможешь творить, если угроза терновника испарится окончательно.
На это он клюнул. В конце концов, что толку быть самым искусным магистром страны, если не можешь заниматься самой мощной, самой впечатляющей магией? Жажда влекла Скацза развернуться в полную силу – против естественных ограничений, которые накладывает терновник.
И я стал работать над задуманными улучшенными балантхастами и над детекторами. Мастерская заполнилась материалами, рулонами листовой меди, мехами и клещами, крепежом, гвоздями, стеклянными колбами и вакуумными трубками, и каждый день приходил Скацз, с нетерпением ожидая обещанных усовершенствований.
И Пайла пришла ко мне.
В темноте мы прижимались друг к другу, и я шептал ей на ухо.
– Не получится так, – шептала она.
– Если не получится, ты должна будешь уйти без меня.
– Не уйду. Ничего хорошего из этого не выйдет.
– Ты любишь Джайалу? – спросил я.
– Конечно.
– Тогда верь мне. Верь мне так, как все те годы, когда я отчаянно трудился и в конце концов довел нас до нищеты.
– Это безумие.
– Я сотворил безумие – и я обязан его прекратить. Если не смогу, ты должна бежать. Возьми заклинание для здоровья Джайалы и беги как можно дальше. Потому что если мой план сорвется, Скацз будет гнаться за тобой до края света.
Утром Пайла ушла, унося с собой поцелуй и медный знак моей преданности, привязанный к запястью. Небольшой кусочек мастерской, ушедший вместе с ней.

Несколько недель подряд я днем лихорадочно работал, а ночью шептал Пайле на ухо формулы и необходимые процедуры. Она внимательно слушала, длинные черные волосы щекотали мне губы, как перышки, блестящие черные пряди закрывали нас от мира, и мы вели интимные игры и работали над своим спасением.
Мои детекторы разошлись по городу, изрыгая скверный дым и покрывая Каим своими реагентами, и снова потекла по улицам кровь. Скацз был очень доволен и дал мне право выйти из камеры.
Я так ослабел, что запыхался, просто поднявшись по лестнице из подземелья. И ахнул, когда увидел город.
Огни детекторов горели повсюду, синие светлячки рассылали пахучий дым, который прилипал ко всему магическому. Мост в Малый Каим горел поразительным светом – маяк магии в сгущающейся тьме.
– Ты выковал красоту, – сказал Скацз. – Теперь Каим прославится как Синий Город. И отныне мы будем расти.
Он указал в небо, и я увидел задел замка, прилепившегося к собравшимся облакам.
От удивления я ахнул.
– Чертовски трудно вызывать и собирать облака, – сказал Скацз. – Но все усилия увенчает невиданная прежде красота.
У меня возникло чувство, будто передо мной легендарная Джандпара. Я почти слышал музыку и ощущал радость вина со склонов Сены, которое попробовал когда-то давным-давно.
Когда ко мне вернулся голос, я сказал:
– Ты должен доставить ко мне все старые балантхасты, чтобы я их подрегулировал. Надо будет переделать камеры сгорания под ту мощность, с которой они вскоре заработают.
Скацз улыбнулся и потер руки:
– И тогда я смогу всерьез потрудиться над замком. Уже можно будет не сдерживать силу.
– Магистр Синего Города, – сказал я.
– Воистину.
– Мне бы очень хотелось увидеть его, когда он будет готов.
Скацз задумчиво кивнул.
– Если эти балантхасты зарабатывают так, как ты говоришь, алхимик, то самое меньшее, что я смогу для тебя сделать, – дать тебе имение над землей.
– Воздушная тюрьма?
– Все ж лучше, чем подземная. И вид оттуда будет потрясающий.
Я рассмеялся в ответ.
– С этим не поспоришь. Я изо всех сил постараюсь приблизить этот момент. – Повернувшись уходить, я вдруг остановился, будто вспомнил: – Когда пришлешь балантхасты, к ним нужно еще несколько побегов терновника. Чтобы проверить и убедиться, что все сделано правильно.
Скацз кивнул рассеянно, все еще разглядывая мысленно свой замок во всем его великолепии.
– Что?
– Терновник, – терпеливо повторил я. – Для испытаний.
Он махнул рукой в знак согласия, и стражники повели меня обратно в подземелье.

Через несколько дней я попросил Джаиску пригласить Скацза для окончательных испытаний, а сам выстроил в ряд несколько горшков с терновником.
– Возле терновой стены получилось бы лучше, – ворчал я, – но и так сойдет.
У одной стены я поместил все балантхасты города. Каждый был заново отрегулирован, трубки и камеры переноса изменены под увеличенную мощность. Взяв один из сверкающих приборов, я ткнул его сопло в горшок с терновником. Ветви растения зловеще задрожали, будто понимая, какую судьбу я им уготовил. Когда шевельнулся горшок, застучали сухие стручки.
Я зажег спичку, приложил к камере сгорания. Сейчас зажигание происходило куда проще и быстрее.
Глухой взрыв. Растение вздрогнуло – и исчезло в клубе едкого дыма. От него просто ничего не осталось.
Я засмеялся в восторге:
– Видите?
Скацз и Джаиска смотрели, оцепенев. Я повторил опыт, смеясь, и на сей раз Скацз и Джаиска тоже засмеялись.
– Отлично, алхимик! Отлично!
– И заряжать его теперь можно гораздо быстрее, – сказал я. – В этих камерах наверху смешиваются ингредиенты, и они всегда готовы. Открываем клапан, и…
Я зажег спичку. Взрыв. Дым из отдушин. Побег терновника впитал яд балантхаста и исчез в визге горящего сока и клубящемся дыме.
Я улыбался во весь рот, повторял процесс снова и снова, совершая нечто более великое, чем магия. Джаиска притоптывал ногой и посвистывал. Улыбка Скацза превратилась в ошеломленный жадный оскал. А я, хохоча в экстазе, опьяненный успехом, схватился за терновник голыми руками.
Глупо, беспечно. Миг невнимательности – и погублен мой гений.
Я отдернул руки, будто от огня, но волоски-нити уже вцепились в голую кожу. Руки онемели от сонных токсинов, расходящихся как пожар. Я упал на колени, попытался встать. Споткнулся, налетел на балантхаст, опрокинул. Он разлетелся вдребезги.
– Кретин! – заорал Скацз.
Я снова попытался встать, но рухнул назад, запутавшись в терновнике. В меня воткнулись колючки, нити прилипли к коже, жадно пуская яд, заливая сон в сердце, сжимая легкие.
Глаза заволокло тьмой – пугающе быстро. Я отполз, одурев от токсинов, потянулся через решетки. Скацз и Джаиска отшатнулись от моих покрытых нитями рук.
– Прошу тебя! – прошептал я. – Вылечи меня, спаси! Включи магию!
Скацз покачал головой, стараясь держаться от меня подальше.
– От тернового сна магия не помогает.
– Пожалуйста! – прохрипел я. – Джайала! Прошу тебя, позаботься о ней.
Он посмотрел на меня с презрением:
– А какой теперь в этом смысл?
Мои конечности превращались в воду. Я рухнул на плиты пола, все еще протягивая руки за решетку. Скацз оказался далеко-далеко, расплываясь у меня в глазах. Окинул меня задумчивым взглядом.
– А наверное, так даже лучше, алхимик. Все равно в конце концов пришлось бы отрубить тебе голову. – И обратился к Джаиске: – Как только он перестанет дергаться, собери балантхасты. И не будь так глуп, как он.
– А с телом что делать? Доставить его жене?
– Нет, брось в реку вместе с прочими.
Я уже слишком далеко ушел, чтобы ужаснуться. Терновник остановил мне сердце.

7

Когда тебя жгут синим пламенем – это не самый приятный способ проснуться. Но по сравнению со смертью – улучшение заметное.
Еще один порыв огня обдал меня с головы до ног, загорелся в крови, опалил легкие, пробился к сердцу и вытащил обратно в жизнь. Стало невыносимо горячо, я задергался, пытаясь вздохнуть.
Новый клуб пламени.
И вдруг – кашель и хрип. Кожа горела, но я дышал!
– Хватит! – прохрипел я, слабо дергая руками, моля о пощаде, надеясь, что больше не будут жечь. И открыл глаза.
Надо мной склонилась Пайла, держа в руках фантастического вида балантхаст. Рядом стояла встревоженная Джайала, держась за ее юбку.
– Папа, ты жив?
Я сел, стряхивая с рук нити терновника. Пайла осмотрела меня, отряхнула рукой в перчатке.
– Жив, детка. Теперь быстренько принеси наши вещи. Пора бежать.
Джайала послушно кивнула и выбежала из мастерской. Я удивленно смотрел ей вслед. Как она выросла! Уже не ребенок, а высокая и живая девочка. Надо же, как переменилась за те два года, что я был в тюрьме.
Пайла продолжала смахивать с меня сожженные нити терновника. Я вздрагивал от ее прикосновений.
– Не ной, – сказала она. – Жжет – значит, ты жив.
Я отдернулся от очередного отряхивания.
– Значит, ты все-таки нашла мое тело.
– Едва успела. Я ждала, чтобы доставили гроб, и если бы Джаиска не оказался приличным человеком и не передал бы мне, куда тебя отвезли… – Она пожала плечами. – Тебя уже готовились сбросить в воду с остальными трупами.
– Помоги мне встать.
Опираясь на плечо, я встал на ноги. Моя старая мастерская, но кое-что изменилось в ней стараниями Пайлы.
– Пришлось заменить многие приборы, – объяснила Пайла, поддерживая меня. – Даже с твоими инструкциями не все было понятно.
– Однако я жив. – Я посмотрел на ее балантхаст. Мой замысел, ее исполнение. Отметил места, где она вносила изменения. Она держала прибор за кожаную лямку, закинутую через плечо. – У тебя он получится совсем компактным, – сказал я восхищенно.
– Если мы хотим бежать, то уже пора.
– Ну еще бы!
В зале стояли плетеные корзины с наплечными лямками, куда были сложены наши ничтожные пожитки. Крохотная кучка самого важного. Так мало осталось от моей прежней жизни! Несколько шерстяных одеял, еда и кувшины с водой. Да, еще Пайла и Джайала. Больше, чем вообще может просить человек.
Мы закинули корзины на плечи, и я застонал, ощутив вес своей.
– Праздная жизнь, – заметила Пайла. – Джайала поднимает больше, чем ты.
– Ну, не так уж все плохо, надеюсь. В любом случае ничего такого, чего не вылечит долгая прогулка.
Мы вышли, таясь, на улицы и стали петлять по переулкам. Бежали как можно быстрее к воротам Каима, стремясь в открытые поля. Я чувствовал, как пузырятся в душе смех и радость освобождения. Кожа горела, волосы слиплись, но я был жив – в первый раз, быть может, за почти двадцать лет.
Тут переменился ветер, и на нас нанесло клуб дыма. Один из моих адских детекторов – теперь они маячили часовыми на каждой улице.
Джайала вспыхнула, как масляная лампа.
Пайла тихо ахнула.
– Ее только вчера лечили, магия еще видна. Обычно я после заговоров Скацза держу ее дома.
Быстрым кошачьим движением она накрыла Джайалу плащом, заглушив синее сияние. И все равно оно пробивалось наружу. Лицо Джайалы светилось неземной тенью. Я взял ее на руки, уткнул лицом себе в грудь. Еле удержал.
– Не показывай лица, детка.
Мы прокрались через город и с наступлением темноты оказались в полях. Шли по проселочной дороге, пытаясь скрыть роковой оттенок кожи моей дочери, но предосторожности были тщетны. Крестьяне на дороге увидели его и бросились прочь, ахнув, а мы поспешили дальше, но за спиной уже были слышны крики – за выдачу мага полагалась щедрая награда.
– Не успеем, – сказала Пайла.
– Бежим быстрее!
И мы побежали, оступаясь и спотыкаясь. Я сразу запыхался от неожиданной нагрузки – не годился сейчас для бега, после двух лет, проведенных в тюрьме. Через минуту я уже хватал ртом воздух, через две – круги поплыли перед глазами и меня шатало. Но мы бежали – Джайала теперь на своих ногах, таща меня за собой. Она была куда здоровее меня.
Сзади отдавались крики стражников. Они нагоняли.
Впереди поднималась черная стена терновника.
– Стоять, именем Каима и мэра!
Пайла на ходу раскочегарила балантхаст, зажгла запал. Приготовилась стрелять в землю, в корень куста.
– Нет! – прохрипел я. – Не так. – Приподнял устройство, чтобы оно смотрело выше, в переплетение ветвей. – Не трогай корней, задействует только ветви.
Пайла посмотрела на меня недоуменно, потом резко кивнула. Балантхаст взревел. Синее пламя вырвалось из сопла, поджигая ветви. Терновник корчился и испарялся, открывая глубокий узкий коридор дымящихся и дергающихся плетей. Мы бросились в прорез, а за нами снова раздался крик:
– Стоять!
С глухим стуком ударилась стрела в ветвь терновника. Другая царапнула мне ухо. Я схватил Джайалу и заставил ее пригнуться, а Пайла снова разожгла балантхаст.
Позади через вспаханное поле бежали стражники, расплескивая воду из оросительных канав. В лунном свете блестели их мечи.
Мглу снова пронзило синее пламя, и вновь открылся перед нами путь в дергающихся зарослях. Я вытащил книгу заклинаний магистра Аруна.
– Доченька, спичку.
Я зажег спичку и отдал ее Джайале. При трепещущем свете я прочел паучьи буквы текста, написанного рукой давно усопшего магистра. Заклинание для уборки.
В зарослях возник и завертелся пыльный вихрь. Взмахнув рукой, я отправил его по только что пройденному нами проходу. Простая домашняя магия, доступная слуге или ребенку. Ничто по сравнению с великими работами Джандпары.
Но для окружавшего нас терна это крошечное заклинание было словно кусок мяса, брошенного перед тигром. Учуяв магию, плети задергались и стали переплетаться, закрывая прогалину за пробежавшим вихрем. Пока Пайла очищала путь впереди, я произнес еще несколько заклинаний, и позади все теснее смыкался терновник, жадный до магии, которую я разбрасывал ему, как крошки хлеба, и он нетерпеливо рвался поглотить пищу, падающую под самые корни. Плети выхлестнули из земли, перекрыв проход и замкнув нас во чреве тернового леса.
Крики стражи у нас за спиной стали намного тише, неразборчивее. Еще несколько стрел влетело в терн, стуча и отскакивая от ветвей, но они уже переплелись густо и плотно. С тем же успехом можно было стрелять в дубовую стену.
Пайла снова привела балантхаст в действие, и мы углубились в этот недобрый лес.
– Они очень скоро погонятся за нами, – сказала она.
Я покачал головой:
– Нет, время у нас есть. Балантхасты Скацза не будут работать. Я их все привел в негодность, когда Скацз думал, что я их совершенствую. Работал только тот, который я демонстрировал, – его-то я и разбил.
– Куда мы идем, папа? – спросила Джайала.
Я притянул ее ближе к себе и прошептал еще одно заклинание уборки пыли. Легкий вихрик умчался в темноту, приманивая терновник, закрывая за нами путь. Закончив, я улыбнулся и пощекотал девочку под подбородком:
– Я тебе когда-нибудь рассказывал про медные рудники Кеша?
– Нет, папа.
– Они воистину чудесны! Ни клочка терновника на всей земле, сколько бы там ни пользовались магией. Остров в терновом море.
Снова ночь озарилась синим огнем балантхаста Пайлы, опять расступился, корчась в огне, терновник, открывая нам проход для бегства. Я подхватил Джайалу, поразившись, какой она стала тяжелой за годы моего отсутствия, но мне не хотелось ни на миг расставаться с дочкой и приятно было ощущать ее такую – живую, настоящую. Мы двинулись по коридору, который открыла перед нами Пайла.
Джайала кашлянула и вытерла губы рукавом.
– Правда? – спросила она. – Там место, где можно пользоваться магией? И вылечить мой кашель?
– Верно, как балантхаст, – сказал я и крепче обнял свое дитя. – Только бы нам туда добраться.
Вспышка синего пламени озарила ночь, и мы двинулись дальше.

Помпа номер шесть

Полный карман дхармы

Ван Цзюнь стоял на скользких от дождя улицах старого города Чэнду и всматривался сквозь морось туда, где строилось здание Хуоцзяньчжу.
Оно поднималось в вечерней мгле, массивное ядро города, подавляющее даже небоскребы Чэнду. На его вздыбившемся скелете висели строительные рабочие, качаясь между сооружаемыми секциями на длинных альпинистских тросах. Другие рабочие карабкались без страховки, цепляясь пальцами за сотовые структуры, ползали по стойкам, беспечно пренебрегая опасностью. В недалеком будущем строящемуся ядру предстояло возвыситься над мокрыми черепичными крышами города. И тогда Хуоцзяньчжу, Живая Архитектура, полность сольется с Чэнду.
Здание росло на минеральной решетке, формируя себе скелет и покрывая его целлюлозной кожей. Сильная, широкая, возвышающаяся и ветвящаяся инфраструктура запустила корни глубоко в плодородную почву бассейна Сычуань. Она черпала питательные вещества и минеральные соли из почвы и солнца, воду из протухшей Бин Цзян; поглощала все загрязнения с тем же аппетитом, что и солнечные лучи, просачивающиеся через обволакивающий туман копоти.
Внутри здания прорастали вены и артерии трубопроводов для отходов, пищи и данных, которые будут производиться и поглощаться его обитателями. Оно было живым вертикальным городом, возникшим когда-то в плодовитых умах Биотектов и врастающим теперь в реальность. По воздвигающейся конструкции бродили потоки энергии. Завершенная, она займет километр в высоту и пять в ширину. Огромный биологический город, занятый лишь собственным жизнеобеспечением, а человечество, живущее своей жизнью, будет бродить по его гулким артериям, карабкаться по венам и на шкуре вести записи.
Ван Цзюнь смотрел на Хуоцзяньчжу и проворным умишком маленького попрошайки измышлял способы, как бы ему перебраться с мокрых голодных улиц в тамошние тепло и уют. Секции сооружения кое-где светились огнем – они уже были обитаемы. Высоко над головой живут люди, бродят по коридорам этого гигантского организма. Так высоко могут жить лишь сильные и богатые.
У которых есть гуаньси . Связи. Влияние.
Его глаза высматривали сквозь тьму, дождь и туман вершину каркаса, но она терялась в недоступной зрению бездне. Интересно, думал он, не видят ли люди там, наверху, звезды, когда ему здесь видна только морось. Еще он слыхал, что если Хуоцзяньчжу разрезать, из стен пойдет кровь. Кое-кто говорил даже, что здание плачет.
Он поежился, глядя на возвышающееся сооружение, опустил глаза обратно к земле, пробираясь через толпы Чэнду.
Люди прикрывались от моросящего дождя черными зонтиками или синими и желтыми пластиковыми плащами. Волосы у мальчишки промокли, прилипли к черепу, выделяя его контуры. Он дрожал и то и дело оглядывался, высматривая подходящую цель, и потому едва не споткнулся об этого тибетца.
Человек сидел на мокрой мостовой, прикрыв свое имущество прозрачным пластиком. Лицо было измазано потом и сажей, поэтому черты его поблескивали черным и в резком свете галогенных уличных фонарей казались липкими. Он улыбнулся, показав неровные пеньки зубов, вытащил из-под пластика сушеную лапу тигра и помахал перед лицом Ван Цзюня.
– Хочешь кости тигра? – Он осклабился. – Укрепляют мужские способности.
Ван Цзюнь резко остановился перед покачивающейся отрезанной конечностью. Ее владелец давно был мертв, и остались от него только жилы, клочковатый мех и кости, высохшие, бледные. Мальчишка посмотрел на реликвию, протянул руку потрогать обрывки сухожилий и злобно изогнутые пожелтевшие кости.
Тибетец отдернул эту лапу и опять засмеялся. У него на пальце было почерневшее серебряное кольцо, инкрустированное осколками бирюзы: змея, обернувшаяся вокруг пальца и глотающая свой хвост.
– Трогать тебе не по карману. – Он отхаркнул слизь и сплюнул ее на мостовую, оставив вязкую желтую лужицу, истыканную черной текстурой воздуха Чэнду.
– По карману, – ответил Ван Цзюнь.
– Что у тебя в карманах?
Ван Цзюнь пожал плечами, и тибетец засмеялся.
– Ничего у тебя нет, заморыш. Приходи, когда что-нибудь в карманах зазвенит.
Он взмахнул своими товарами, несущими мужество, перед собравшимися тем временем заинтересованными и более обеспеченными покупателями. Ван Цзюнь шмыгнул обратно в толпу.
Тибетец сказал правду: в карманах у него гулял ветер. У него было потертое шерстяное одеяло, спрятанное в картонной коробке «Стоун-Эйликсин», сломанный микросамолет с вертикальным взлетом и желтая шерстяная школьная шапочка, полусгнившая.
Когда он пришел сюда с зеленых террас холмов, у него и того не было. Скрюченный и покрытый шрамами после мора, он явился в Чэнду с пустыми руками и карманами, с воспоминаниями о замолкнувшей глинобитной деревушке, где не осталось ничего живого. В теле жили воспоминания о боли такой глубины, что она навеки въелась в скрюченные мышцы, вновь и вновь напоминая об этой муке.
Тогда у него ничего не было в карманах, и сейчас тоже ничего. Это могло бы его беспокоить, если бы он когда-нибудь знал хоть что-то, кроме нужды. Кроме голода. Пренебрежение тибетца возмущало его не более, чем неоновые логотипы на вершинах башен, иллюминирующие брызжущий дождь красными, зелеными, синими и желтыми сполохами. Электрические цвета наполняли темноту гипнотическим ритмом светящихся снов. Сигареты «Красная пагода», пиво «Пять звезд», программное обеспечение «Шицзы Цзитуань», банковская корпорация «Небесный город».
«Цзяцзю Конфуция» обещал удовольствие подогретого рисового вина, а «ЦинЛон фармасьютикал» гарантировал высокое качество жизни. И все это никак не относилось к Ван Цзюню.
Он сел на корточки, вжался в скользкий от дождя дверной проем – с вывернутой согнутой спиной, с пустыми карманами и еще более пустым животом, широко открытыми глазами высматривая цель, которая его сегодня накормит. Высоко над головой повисли светящиеся приманки, предназначенные тем, кто живет в небоскребах, людям с деньгами и документами в кармане. Он ничего этого не знал и не понимал. Закашлялся, сплюнул черную слизь из горла. Улицы – это он знал. Органическую гниль и отчаяние – понимал. И еще голод – ощущал его рокот в животе.
Жадными глазами он всматривался в проходящих мимо людей и взывал к ним на смеси мандаринского и диалекта Чэнду, вставляя единственные известные ему английские слова: «Дайте мне денег. Дайте мне денег». Он вцеплялся в зонты и желтые плащи. Поглаживал рукава и покрытую пудрой кожу, пока люди не сдавались и не давали ему деньги. Тем, кто вырывался, он плевал вслед. Тех сердитых, кто пытался его схватить, он тяпал острыми желтыми зубами.
Приезжих мало было в этой сырости. Конец октября разгонял их домой, в свои провинции, дома, страны. Впереди лежали тощие времена, настолько скверные, что он беспокоился за свое будущее и пересчитывал поданные ему мятые бумажки. Крепко держал легкие алюминиевые монеты цзяо , которые ему швыряли. У иностранцев всегда есть бумажные деньги, они часто их дают, но иностранцев в последнее время стало слишком мало.
Он оглядел улицу, поднял с земли мокрый кусок бетона. Говорили, что в Хуоцзяньчжу бетон для строительства не использовался. Интересно, каковы там на ощупь полы, стены? Он как-то смутно помнил свой дом до того, как попал в Чэнду, – глиняный, с земляным полом. Вряд ли сердце города сделано точно так же.
В желудке засосало еще сильнее. Наверху вертелся видеоролик Лу Сеянь, певицы из Гуандуна, увещевающей прохожих отвергнуть Три Ошибки Религии: догматизм, терроризм и фракционизм. Не обращая внимания на ее визгливые обвинения, он продолжал рассматривать толпу.
В потоке китайских лиц закачалось бледное. Иностранец, но какой-то непонятный. Не шагает вперед с определенной целью, не пялится на чудеса Чэнду. На чужой улице он выглядел как дома. Одет он был в черный плащ, спускавшийся до земли. Плащ блестел, отражая игру красного и синего неона и вспышки уличных ламп. Они завораживали.
Ван Цзюнь придвинулся ближе. Человек был высок, под два метра, глаза скрыты темными очками. Ван Цзюнь узнал очки и был уверен, что человек сквозь эти чернильные овалы видит ясно. В линзах спрятаны микроволокна, они крадут свет, усиливают его и выглаживают, и человек видит все как днем, хотя от других его глаза скрыты ночью.
Такие очки весьма дороги, и Гао Трехпалый их купил бы, если бы удалось их украсть. Вань Цзюнь смотрел человеку вслед, выжидая, пока тот пройдет мимо своим уверенным, наглым шагом, потом двинулся за ним, скрытно, крадучись. Когда человек свернул в переулок и исчез, Ван Цзюнь поспешил следом.
Заглянул в переулок. Дома обступили темный проход. Ощущалась вонь экскрементов, гнили, плесени. Вспомнилась тигриная лапа у тибетца – сухая, мертвая, содранные куски меха в тех местах, где покупатели выбрали себе куски мужественности. В темноте гулко стучали и плескались шаги иностранца – ровные шаги человека, видящего в темноте. Ван Цзюнь вошел следом, пригибаясь и нащупывая дорогу. Коснулся шероховатых стен. Быстрозастывающий бетон. Поглаживая темноту, он шел за затихающими шагами.
Каплющую тишину прервал шепот. Ван Цзюнь улыбнулся в темноте, узнав на слух торговый разговор. Иностранец покупает героин? Девочек? Столько всякого может купить иностранец. Он замер, прислушиваясь.
Шепот становился горячее и прервался коротким удивленным возгласом. Кто-то сдавленно вскрикнул, потом был шорох и всплеск. Ван Цзюнь ждал, дрожа, недвижный, как бетон, к которому прижался.
Эхом отдались слова языка его страны: «Каи ден ба». От знакомого акцента по коже побежали мурашки. Полыхнул свет, обжигая глаза. Когда зрение вернулось к Ван Цзюню, перед ним были темные глаза тибетского уличного торговца. Он медленно улыбнулся, показывая инкрустацию зубов, и Ван Цзюнь попятился, ища возможности сбежать.
Тибетец поймал его жестко и умело. Ван Цзюнь кусался и отбивался, но тибетец был быстр и прижал Ван Цзюня к мокрому бетону так, что ему стали видны лишь две пары ботинок: тибетца и его спутника. Он попытался вырваться, а потом повис тряпкой, поняв бесполезность сопротивления.
– Значит, ты боец, – сказал тибетец, подержав его еще секунду, чтобы урок был совершенно ясен. Потом вздернул Ван Цзюня в вертикальное положение. Рука больно впивалась в загривок. – Ни ши шэй ?
Ван Цзюнь прохныкал, дрожа:
– Никто. Нищий. Никто.
Тибетец присмотрелся внимательней и улыбнулся.
– Мерзкий мальчишка с пустыми карманами. Все-таки захотел тигриную лапу?
– Ничего не хочу.
– Ничего и не получишь, – сказал спутник тибетца, и тибетец осклабился. По акценту Ван Цзюнь решил, что этот человек из Хунаня.
– Как тебя зовут? – спросил хунанец.
– Ван Цзюнь.
– «Цзюнь» – который?
Ван Цзюнь пожал плечами:
– Не знаю.
Хунанец покачал головой и улыбнулся:
– Деревенщина. Что выращивал? Капусту? Рис? Сычуаньцы все как один невежды. Надо бы знать, как твое имя пишется. Я считаю, что твое «Цзюнь» означает «солдат». Ты солдат?
Ван Цзюнь покачал головой.
– Я нищий.
– Солдат Ван, нищий? Нет, не пойдет. Просто солдат Ван. Вот теперь и скажи мне, Солдат Ван, что ты делаешь под дождем в этом опасном темном переулке?
Ван Цзюнь проглотил слюну.
– Хотел темные очки этого иностранца.
– Правда?
Ван Цзюнь кивнул.
Хунанец посмотрел внимательно в глаза Ван Цзюня, потом тоже кивнул, соглашаясь.
– Ладно, малыш Ван. Солдат Ван. Можешь их получить. Иди вон туда. Возьми их, если не боишься.
Хватка тибетца разжалась, выпуская Ван Цзюня.
Он посмотрел, увидел иностранца, лежащего в луже лицом вниз. Хунанец кивнул. Ван Цзюнь осторожно подобрался к неподвижному телу, встал над ним, наклонился и поднял голову этого человека за волосы. Лицо поднялось из лужи, с него капала вода. И дорогие очки – вот они. Ван Цзюнь стянул их с лица трупа и осторожно опустил его голову в ту же стоячую воду. Стряхнул капли с очков, и хунанец с тибетцем улыбнулись.
Хунанец поманил согнутым пальцем.
– А теперь, Солдат Ван, у меня есть для тебя задание. Очки будут твоей платой. Положи их в карман. Возьми вот это, – в руке появился синий датакуб, – и отнеси к мосту Жэньминь Лу через Бин Цзян. Отдашь человеку в белых перчатках. Он тоже кое-что даст тебе – чтобы твои карманы не пустовали. – Он заговорщицки наклонился, обхватив Ван Цзюня за шею, держа так, что прижались носы, и Ван Цзюня обдавало вонючим дыханием. – А не доставишь – мой друг тебя найдет и обеспечит твою смерть.
Тибетец улыбнулся.
Ван Цзюнь сглотнул слюну и кивнул, зажав куб в ладошке.
– Ну иди, Солдат Ван. Выполняй свой долг.
Хунанец выпустил шею Ван Цзюня, и тот бросился к освещенным улицам, зажимая в руке датакуб.
Двое смотрели ему вслед.
– Думаешь, он выживет? – спросил хунанец.
Тибетец пожал плечами:
– Остается надеяться, что Палден Льямо защитит его и направит.
– А если нет?
– Его нам послала сама судьба. Кто может знать, что судьба пошлет ему? Вероятно, никто не будет искать нищего мальчишку. Скорее всего мы оба будем живы и узнаем завтра.
– Или при следующем повороте колеса.
Тибетец кивнул.
– А если он прочтет данные?
Тибетец вздохнул и отвернулся:
– И это тоже судьба. Уходим, по нашему следу наверняка уже идут.
Бин Цзян текла под мостом масляным потоком, черная, вязкая. Ван Цзюнь взгромоздился на перила моста, на закопченный камень, изрезанный изображениями драконов и фениксов, резвящихся в облаках. Ван Цзюнь смотрел в воду и провожал глазами обрывки пенопластовых контейнеров, лениво плывущих по густой воде. Набрал слюны и сплюнул, стараясь попасть в картонную коробку. Промахнулся, слизистый комочек влился в речной поток. Мальчик снова посмотрел на кубик. Повертел в руках, как уже делал несколько раз до того, поджидая человека в белых перчатках. Куб был синий, очень гладкий, как и положено высокотехнологичному пластику. На ощупь напоминал пластиковый стульчик, которым Ван Цзюнь когда-то владел. Тот был ярко-красный, но такой же гладкий. На этом стульчике Ван Цзюнь сидел, выпрашивая милостыню, пока его не отобрал мальчишка посильнее.
Сейчас он вертел в руках кубик, поглаживая поверхность, задумчиво тыкая пальцем в черное гнездо передачи данных. Интересно, не ценнее ли он, чем те очки, что на нем сейчас. Слишком большие для такой маленькой головы, они то и дело съезжали с переносицы, но все равно он их не снимал, восхищенный новизной дневного зрения в темноте. Надвинув очки обратно на переносицу, он снова стал играть кубиком.
Высматривал человека в белых перчатках, но не видел, и вертел кубик в ладонях. Гадая, что же в нем прячется такое, если за него убили иностранца.
Человека в белых перчатках все не было.
Ван Цзюнь кашлянул и снова сплюнул. Если этот человек не придет еще десять больших кусков пенопласта, кубик надо будет оставить себе и продать.
Двадцать кусков пенопласта спустя человек в белых перчатках все еще не появился, а небо начало светлеть. Ван Цзюнь глядел на кубик и подумывал, не бросить ли его в воду. Ждал, а тем временем нунмини  просачивались через мост со своими нагруженными тележками. Крестьяне из деревень ползли в город со своих мокрых полей, с налипшей между пальцами грязью, с мешками овощей на спинах. Наступал рассвет. Хуоцзяньчжу блестел, сиял, огромный и живой на фоне светлеющего неба. Ван Цзюнь кашлянул, снова сплюнул и спрыгнул с перил моста. Бросил кубик в рваный карман. Все равно тибетец его не найдет.
Сквозь городскую дымку пробивалось солнце, Чэнду поглощал тепло. Из воздуха выступала влага – резкая перемена температуры, последняя волна жары перед приходом зимы. Ван Цзюнь обливался потом. Трехпалого Гао он нашел в игровом зале. На самом деле у Гао было не три пальца, а десять, и он ловко управлялся ими с трехмерным солдатом, воюющим с повстанцами в высоких горах Тибета. Среди триад Чэнду его знали как человека, который заставил главного представителя «ТексТел» платить за защиту по десять тысяч юаней каждый месяц, пока его не вернули обратно в Сингапур. И заставил как раз-таки тремя пальцами.
Ван Цзюнь дернул Трехпалого за полу кожаного пиджака. Трехпалый отвлекся и погиб под атакой монаха с посохом.
– Чего тебе? – спросил он, недобро глядя на Ван Цзюня.
– Есть что продать.
– Я тебе говорил, мне твои приборчики не нужны такие. Без начинки в них толку нет.
– У меня другое.
– Что?
Ван Цзюнь протянул ему очки, и глаза ганкстера расширились.
– Где ты это взял?
– Нашел.
– Дай посмотреть.
Ван Цзюнь неохотно выпустил очки из рук. Трехпалый их надел, потом снял и бросил обратно Ван Цзюню.
– Дам тебе за них двадцатку.
И повернулся начать новую игру.
– Хочу сто.
– Мэй мэ-эр .
Сказано было на пекинском сленге – не пойдет.
Он начал игру. Солдат сидел на равнине, над ним поднимались снежные пики. Он бросился вперед, по низкой траве, к хижине, обтянутый кожей попавших сюда ранее китайских солдат.
– Не входи в хижину, – сказал Ван Цзюнь.
– Знаю.
– Согласен на пятьдесят.
Трехпалый фыркнул. Его солдат заметил приближающихся всадников и спрятался за хижину.
– Дам двадцать.
– Может, Две Фасолины больше даст, – сказал Ван Цзюнь.
– Даю тридцатку. Пойди проверь, даст ли тебе столько Две Фасолины.
Солдат подождал, пока всадники собьются в кучку, и пустил ракету им в середину. Игровой аппарат загремел взрывом.
– У тебя есть они?
Трехпалый отвернулся от игры, и солдат тут же погиб, потому что из хижины вырвался выведенный биоинженерным способом человек-як. Не обращая внимания на вопли солдата, Трехпалый отсчитал деньги. Ван Цзюнь оставил его играть дальше и отметил продажу, найдя тихий уголок моста через Бин Цзян и устроившись там подремать на изнуряющей дневной жаре.
Проснулся он вечером, голодный. Ощутил тяжесть монет в кармане и подумал о возможностях, открываемых богатством. Среди монет пальцы нащупали непривычные контуры датакуба. Он чуть не забыл, откуда взялись деньги. Держа кубик, он вспомнил тибетца, хунаньца и свое поручение. Подумал, что надо бы найти тибетца и вернуть ему куб, но в самой глубине души было сомнение, что он найдет сегодня продавца тигриных костей. А в животе урчало. Бросил кубик обратно в карман, поиграл монетами, лежащими там же. Сегодня у него есть деньги. И он хорошо поест.

– Мапо дофу  сколько?
Повар глянул на него, помешивая суп в широком воке, слушая, как он булькает.
– Дорого, малыш Ван. Давай иди, попрошайничай в другом месте. Не беспокой мне клиентов.
– Шушу , у меня деньги есть. – Ван показал монеты. – И я голоден.
Повар засмеялся:
– Сяо  Ван разбогател! Ладно, малыш Ван, скажи мне, чего бы ты хотел.
– Мапо дофу , свинину юй сян , два ляна риса и пиво «Ву Син», – последовал поспешный заказ.
– Ну и желудок у малыша Вана! Куда ты всю эту еду засунешь, хотел бы я знать? – Ван Цзюнь посмотрел сердито, и повар сказал: – Иди садись. Будет тебе твой пир.
Ван Цзюнь пошел и сел за низкий столик, глядя, как ревет огонь, а повар бросает стручки чили в вок. Пришлось вытереть рот, чтобы не пустить слюну на запах еды. Жена повара открыла для него «Пять звезд», и на его глазах налила пиво в мокрый стакан. Дневная жара спадала. По брезентовой крыше уличного ресторана застучал дождь. Ван Цзюнь пил пиво и смотрел на других клиентов, отмечая, какую еду они едят и в какой компании. Раньше он мог бы пристать к таким людям, выклянчивая денег, но не сегодня. Сегодня он король, богач, человек с деньгами в кармане.
Его мысли были прерваны приходом иностранца. Широкоплечий мужчина с длинными белыми волосами, убранными сзади в конский хвост. Кожа у него была бледная, на руках – белые перчатки. Он вошел под навес ресторана, огляделся синими глазами, рассматривая обедающих. Увидев скрюченную фигурку Ван Цзюня, улыбнулся, подошел, сел на табурет напротив и сказал на мандаринском, с акцентом.
– Ты – малыш Ван. У тебя для меня кое-что есть.
Ван Цзюнь уставился на этого человека, а потом, набравшись храбрости в присутствии и от внимания других китайцев, сказал:
– Кэ нен . – Может быть.
Иностранец нахмурился, потом наклонился через стол, но их прервала жена повара, поставив перед Ван Цзюнем мапо дофу и тут же – свинину. Пошла, зачерпнула дымящуюся чашку риса шире руки Ван Цзюня и поставила перед ним. Ван Цзюнь взял палочки и начал заталкивать еду в рот, разглядывая иностранца. Глаза слезились от остроты дофу, во рту покалывало знакомое онемение от молотых перечных зерен.
Жена повара спросила, будет ли иностранец есть с ним, и Ван Цзюнь глянул на него. Ощупал деньги в карманах. Рот горел пламенем. Ван Цзюнь оценил габариты иностранца и мрачно согласился, почти наяву ощущая, как испаряется его богатство. Они говорили на Чэнду хуа, городском диалекте, и иностранец не понимал сказанного. Жена повара зачерпнула другую плошку риса, поставила перед иностранцем, положила пару палочек. Иностранец взглянул на горку риса и снова на Ван Цзюня. Покачав головой, он сказал:
– У тебя кое-что для меня есть. Дай сюда.
Ван Цзюнь был уязвлен невниманием иностранца к предложенной еде. И сказал недовольным тоном:
– С чего это я должен тебе что-то отдать?
Бледный белый нахмурился, синие глаза стали холодными и злыми.
– Тебе разве тибетец не говорил передать мне кое-что?
Он протянул руку в белой перчатке.
Ван Цзюнь пожал плечами:
– Ты на мост не пришел. С чего я тебе сейчас буду отдавать?
– Он с тобой?
Ван Цзюнь насторожился:
– Нет.
– А где?
– Выбросил.
Человек протянул через столик руку, сгреб Ван Цзюня за рваный ворот. Подтащил поближе.
– Отдавай сейчас же. Ты просто ребенок, я могу его у тебя отобрать, если сам не отдашь. Тебе сегодня не победить, маленький Ван. Не надо меня испытывать.
Ван вытаращился на иностранца, увидел у него в нагрудном кармане серебристый блеск. Повинуясь порыву, он потянулся к этому блеску и вытащил, держа между собой и иностранцем. За соседними столами ахнули. У Ван Цзюня затряслась рука, разжалась безвольно, и отрезанный палец тибетца с бирюзовым кольцом черненого серебра выскользнул из руки и упал в свинину.
Иностранец безразлично улыбнулся отстраненной улыбкой.
– Дай сюда датакуб, пока я и у тебя сувенир на память не взял.
Ван кивнул и медленно полез в карман. Глаза иностранца следили за погружающейся в карман рукой.
Свободная рука Ван Цзюня отчаянно метнулась к столу, захватила горсть обжигающего дофу. Не успел иностранец среагировать, как Ван залепил в эти синие глаза целую горсть варева с чили и молотым перцем. Иностранец взвыл, а Ван Цзюнь запустил острые желтые зубы в держащую его бледную руку. Иностранец бросил Ван Цзюня, отчаянно протирая горящие глаза, а из укушенной руки текла кровь.
Обретший свободу Ван Цзюнь рванул в темноту, в переулки, которые лучше всего знал, оставив иностранца рычать и бесноваться.
Дождь пошел сильнее. В Чэнду возвращалась прохлада, жестче и холоднее прежнего. Холодом дышали бетон и дома, и дыхание Ван Цзюня застывало в воздухе туманом. Он забился в свою коробку с логотипом «Стоун-Эйликсин компьютерз». По картинке под логотипом он решил, что ее использовали для спутниковых телефонов. Скорчился внутри с теми немногими воспоминаниями, что остались у него от детства.
Он еще помнил свою деревню и расплывчато – дом из саманных кирпичей. Яснее помнились террасы холмов и как он бегал вдоль этих террас, играя в теплой летней грязи микросамолетом с вертикальным взлетом, пока родители трудились по щиколотку в коричневой воде и зеленых рисовых ростках, вылезающих из грязи. Потом он проходил мимо этих террас, пышных и несжатых, выбираясь из затихшей деревни.
В холодной тени быстросхватывающегося бетона небоскребов он погладил самолетик. Крылья, которые умели складываться и разворачиваться, отвалились и потерялись. Он перевернул игрушку, разглядывая литую стальную раму. Вытащил датакуб. Посмотрел на него. Взвесил в руках датакуб и самолетик. Вспомнил палец тибетца, отрезанный вместе с кольцом – серебряной змеей, и его передернуло. Белый человек с синими глазами будет его искать. Ван Цзюнь оглядел свою коробку. Положил микросамолет в карман, но ветхое одеяло оставил. Взял желтую анчуан маози  – шляпу для безопасного передвижения на улице, какие носят дети по дороге в школу и обратно, – ее он украл у ребенка еще меньше себя. Натянул шерстяную желтую шляпу на уши, убрал датакуб в карман и ушел, не оглядываясь.

Трехпалого Ван Цзюнь нашел в баре, где тот мурлыкал караоке. С ним была пара женщин с гладкой кожей и тяжелыми пустыми глазами, одетых в красные шелковые чипао  шанхайского стиля. Высокие строгие воротники, но разрезы на платьях почти до талии. Трехпалый сердито посмотрел на Ван Цзюня, идущего через тусклый туманный красный свет.
– Чего тебе?
– У тебя есть компьютер, который это читает?
Он показал датакуб.
Трехпалый уставился на куб, потянулся за ним.
– Где ты его взял?
Ван Цзюнь держал куб на отлете, но из рук не выпускал.
– Так, у одного человека.
– Там же, где очки?
– Может быть.
Трехпалый пригляделся.
– Это не стандартный датакуб. Видишь вот эти штыри? – Ван Цзюнь заглянул в разъем. – Тут их только три. Чтобы прочесть, нужен будет адаптер. И даже он может не помочь – зависит от того, для какой ОС эта штука сделана.
– Так что мне делать?
– Дай его мне.
– Нет.
Ван Цзюнь отступил на шаг.
Одна из женщин хихикнула, глядя на эту беседу между мини-боссом преступного мира и беспризорником, погладила Трехпалого по груди.
– Да брось ты этого таофаньчжэ . Лучше на нас обрати внимание.
И она снова хихикнула.
Ван Цзюнь злобно поглядел на проститутку, а Трехпалый оттолкнул ее.
– Пошла прочь.
Она подчеркнуто обиделась, но вышла вместе со своей товаркой.
Трехпалый протянул руку:
– Дай посмотреть. Я же не смогу тебе помочь, если ты мне эту тамадэ  не покажешь.
Ван Цзюнь нахмурился, но передал ему датакуб. Трехпалый повертел его в руках, заглянул в разъем, потом кивнул.
– Это ОС ХуанЛон. – Он бросил кубик обратно. – Система с медицинской специализацией. Используется для мозговой хирургии и картирования ДНК. Очень специализированная вещь. Где ты это взял?
Ван Цзюнь пожал плечами:
– Дал один человек.
– Фан пи . – Чушь.
Ван Цзюнь молчал. Они смотрели друг на друга, потом Трехпалый сказал:
– Син , покупаю. Просто из любопытства. Пять юаней дам. Продашь?
Ван Цзюнь покачал головой.
– Ладно. Десять юаней, но это все.
Ван Цзюнь снова покачал головой.
Трехпалый Гао нахмурился.
– Вдруг разбогател?
– Не хочу продавать. Хочу знать, что на ней.
– Ну, значит, нас таких двое. – Они еще какое-то время смотрели друг на друга. – Ладно, я тебе помогу. Но если там что-то ценное, три четверти барыша мои.
– И бань .
Трехпалый закатил глаза:
– Ладно, половина.

– Куда мы идем?
Трехпалый быстро шагал через промозглый туман, ведя Ван Цзюня по переулкам все более коротким и узким. Характер зданий изменился от сверкающего современного стекла и металла до глиняных кирпичей под косыми черепичными крышами. Улицы стали мощеными, неровными, какие-то старухи смотрели из темных проемов дверей. Ван Цзюнь отвечал им такими же подозрительными взглядами. А старухи смотрели бесстрастно, будто замечая его и Трехпалого путь.
Трехпалый остановился, вытащил коробку «Красной пагоды». Одну вставил в рот.
– Куришь?
Ван Цзюнь взял предложенную палочку и наклонился к спичке, которую зажигал Трехпалый. Она полыхнула высоким желтым пламенем, которое тут же снизилось под напором влажного ветра. Ван Цзюнь затянулся сигаретой и выдул дым. Трехпалый закурил свою.
– Куда мы идем?
Трехпалый пожал плечами:
– Вот сюда.
Он дернул затылком назад, на стоящий там дом. Покурил еще минуту, потом бросил сигарету на мокрые булыжники и загасил черным ботинком.
– Гаси. Это для машин вредно.
Ван Цзюнь загасил окурок об стену. Он рассыпал красные искры и остался дымить на земле. Трехпалый толкнул деревянную дверь. Краска с нее облупилась давно, рама покоробилась, так что толкать пришлось сильно, и дверь громко заскрипела.
В полумраке помещения видны были десятки мониторов, на экранах светились заставки и данные. Столбцы символов и цифр мелькали, прокручивались, подключенные к удаленным информационным сетям. За мониторами молчаливо сидели люди, и тишину нарушал только стук клавиш, нажимаемых с неослабевающей скоростью.
Трехпалый подвел Ван Цзюня к одному из молчаливых техников и спросил:
– Хэ Дань, можешь это прочесть?
Он подтолкнул Ван Цзюня, и тот показал датакуб. Хэ Дань ловкими паучьими пальцами взял у него из руки куб и в полумраке поднес поближе к глазам. Пожал плечами и начал копаться в куче адаптеров. Выбрал один, подключил его к болтающемуся проводу, потом вставил адаптер в датакуб. Ввел какую-то команду на компьютере, рамки и рабочие поля замигали и сменили цвет. На экране появилась коробка, и Хэ Дань нажал в ответ одну клавишу.
– Где я?
Голос прозвучал так громко, что спикеры исказили звук и затрещали. Техники вздрогнули, когда этот голос разорвал тишину. Хэ Дань подрегулировал усиление. Голос прозвучал снова, тише.
– Эй? – В нем звучала нотка боязни. – Есть кто-нибудь?
– Да, – ответил Ван Цзюнь, не успев подумать.
– Где я?
Голос дрогнул.
– В компьютере, – ответил Ван Цзюнь.
Трехпалый отвесил ему подзатыльник:
– Тихо!
– Что? – спросил голос.
Все молча слушали.
– Тут кто-то сказал, что я в компьютере?
– Ты в компьютере, – ответил Ван Цзюнь. – А кто ты или что ты?
– Я в компьютере? – Голос недоумевал. – Мне делали операцию. Как я оказался в компьютере?
– Кто ты?
Ван Цзюнь не обращал внимания на пылающие глаза Трехпалого.
– Я Наед Дели, девятнадцатый далай-лама. А кто ты?
Стук клавиш разом прекратился. Все молчали. Едва слышно было завывание кулеров и высокочастотное гудение мониторов. Техники уставились на этих троих и на заговоривший компьютер. Где-то кто-то кашлянул, сплюнул. Компьютер говорил дальше, не обращая внимания на этот эффект.
– Алло? С кем я говорю?
– Я Ван Цзюнь.
– Здравствуйте. Почему я ничего не вижу?
– Ты в компьютере. У тебя глаз никаких нет.
– Но я слышу. Почему я слышу, но все равно не вижу?
В разговор вмешался Хе Дань:
– Видеовход не совместим с программным эмулятором, выполняющим вашу программу.
– Не понимаю.
– Вы – конструкт, искусственный интеллект. Ваше сознание – программное обеспечение, входная информация поступает через аппаратные средства. Они несовместимы с той системой, на которую мы вас установили.
Голос задрожал:
– Я не программное обеспечение, я далай-лама секты Желтой Шляпы. Девятнадцатый воплощенный. Воплотиться в виде программы не является моей судьбой. Вы, наверное, ошиблись.
– А ты правда далай-лама? – спросил Ван Цзюнь.
– Да, – ответил компьютер.
– А как… – начал Ван Цзюнь, но Трехпалый оттащил его прочь от системы, присел перед ним. Он держал Ван Цзюня за шиворот, и руки у него тряслись. Лица почти соприкасались.
– Где ты взял этот куб? – прошипел Трехпалый.
– Мне его дали, – пожал плечами Ван Цзюнь.
Рука Трехпалого мелькнула в воздухе и ударила Ван Цзюня по щеке. Он дернулся, лицо загорелось. Техники смотрели заинтересованно.
– Не ври мне! – прошипел Трехпалый. – Где ты это нашел?
Ван Цзюнь тронул лицо.
– От тибетца. Получил от тибетца, который продает тигриные кости, и еще одного человека из Хунаня. И еще там было тело, здоровенный такой иностранец. Это его очки я тебе продал.
Трехпалый задрал голову, уставился на потолок.
– Ты только мне не ври. Ты понимаешь, что это значит, если на кубике, который ты в кармане таскал, далай-лама? – Он встряхнул Ван Цзюня. – Понимаешь или нет?
Ван Цзюнь ответил, хныча:
– Я должен был отдать его человеку в белых перчатках, но он не пришел. А потом был другой человек, иностранец, и он убил тибетца и палец ему отрезал, и мне хотел тоже, а я убежал…
Голос его превратился в хнычущее бормотание.
Трехпалый стиснул ему шею так, что в ушах у Ван Цзюня зазвенело и глаза стало заволакивать чернотой.
– Ты мне тут не хнычь, я тебе не мама. Если ты мне еще хоть на вот сколечко жизнь осложнишь, я тебе язык вырву. Понял?
Ван Цзюнь кивнул под взглядом немигающих глаз.
Трехпалый отпустил его и сказал:
– Ну и хорошо. Пошли продолжим беседу с компьютером.
Ван Цзюнь глубоко вздохнул и шагнул назад к далай-ламе.
– Как ты попал внутрь компьютера? – спросил он.
– Откуда ты знаешь, что я в компьютере?
– А потому что мы твой датакуб воткнули в компьютер, и ты начал говорить.
Компьютер молчал.
– А как оно там? – поинтересовался Ван Цзюнь.
– Жуть и тишина. – Короткая пауза. – Мне должны были сделать операцию, и вот я тут.
– Тебе сны снились?
– Не помню снов.
– А зачем ты поднял бунт против моей родины?
– Ты говоришь по-китайски. Ты из Китая?
– Да. Зачем ты заставляешь людей драться в Тибете?
– Где находится этот компьютер?
– Чэнду.
– Ох ты. Далеко от Бомбея, – прошептал компьютер.
– Ты приехал из Бомбея?
– Мне в Бомбее делали операцию.
– Тебе там, внутри, одиноко?
– Я ничего не помню до этой минуты. Но тут очень тихо. Смертельная тишина. Я слышу тебя, но ничего не чувствую. Здесь ничего нет, мне страшно, что меня здесь тоже нет. Это сводит с ума. Не осталось никаких чувств. Заберите меня из этого компьютера. Помогите. Верните в мое тело.
Голос компьютера в спикерах дрожал, он умолял.
– Его можно продать, – коротко бросил Трехпалый.
Ван Цзюнь уставился на него:
– Его нельзя продать.
– Кому-то ведь он нужен, раз за тобой гнались. Его можно продать.
– Меня нельзя продавать, – возразил компьютер. – Мне надо вернуться в Бомбей. Операция не может закончиться, если меня там нет. Я должен вернуться. Вы должны вернуть меня.
Ван Цзюнь согласно кивнул, Трехпалый ухмыльнулся.
– Его надо отключить, – сказал Хэ Дань. – Без внешних раздражителей он сойдет с ума раньше, чем вы решите, что с ним делать.
– Постойте, – попросил далай-лама. – Пожалуйста, не отключайте меня. Мне страшно, мне очень страшно снова исчезать.
– Отключай, – велел Трехпалый.
– Постойте! – воскликнул компьютер. – Выслушайте меня. Если мое тело умрет, вам нужно уничтожить компьютер, в котором вы меня держите. А иначе очень страшно, что я не перевоплощусь. Даже Палден Льямо не сможет найти мою душу. Она сильна, но хотя и летает она над океаном крови верхом на содранной коже сына-предателя, меня может не найти. Моя душа будет заперта здесь, сохранена противоестественным способом, хотя тело и распадется. Обещайте мне, умоляю вас. Не оставляйте меня…
Хэ Дань отключил компьютер. Трехпалый посмотрел на него, приподняв брови. Хэ Дань пожал плечами:
– Может, он и есть далай-лама. Раз за этим мелким пройдохой кто-то охотится, то имеет смысл верить кубику. Выгрузить матрицу идентичности, пока он на операционном столе, довольно просто.
– Кто стал бы это делать?
Хэ Дань снова пожал плечами:
– Он в центре стольких политических конфликтов, что точно сказать невозможно. В датакубе он вполне удобный заложник. Тибетские экстремисты, американцы, мы. ЕС, может быть. В таком заложнике любой заинтересован.
– Если я решу продать, – сказал Трехпалый, – мне надо будет знать, кто его туда посадил.
Хэ Дань кивнул, и тут входная дверь с грохотом влетела внутрь. Полетели щепки, лучи солнца осветили полумрак зала. За ними ворвались пронзительные завывания двигателей самолетов с вертикальным взлетом, яркие копья света продырявили пространство, и сразу за ними прозвучал быстрый топот тяжелых сапог. Ван Цзюнь инстинктивно пригнулся, и тут что-то будто высосало из комнаты весь воздух, мониторы взорвались, посыпая стеклом техников и Ван Цзюня. Отовсюду неслись людские крики, запахло дымом. Ван Цзюнь встал, вытащил датакуб из адаптера и закатился под стол за секунду до того, как очередь вспорола над ним стену.
Трехпалый попытался нащупать что-то на поясе, но застыл, и на груди у него выступили красные цветы. Другие техники падали, все как один с красными потеками на рубахах. Ван Цзюнь забился глубже под стол, и тут в дверь ввалились фигуры в броне. Датакуб он положил в рот, думая, что успеет его проглотить до того, как его найдут. Прозвучала еще серия взрывов, и вдруг соседняя стена исчезла в какофонии кирпичей и щебня. Воздух наполнился криками. Ван Цзюнь залез на рухнувшую стену, пригибаясь пониже и убегая, стал просто тенью ребенка. Никому не нужная посторонняя тень под дождем, исполосованном лучами фонарей в руках оставшихся позади солдат.
Он скорчился в тени входной двери, вертя в руках датакуб, поглаживая синие пластиковые поверхности с благоговейной завороженностью. Сквозь холодный туман капал дождь, в носу хлюпало от скопившейся влаги. Ван Цзюнь дрожал. Кубик был холодным. Интересно, чувствует ли что-нибудь там, внутри, далай-лама. По тротуару проходили люди, не обращая внимания на маленькую тень в дверях. Они вырастали из тумана, становились четкими и различимыми в свете уличных фонарей и уходили, растворяясь в том же тумане.
Самолеты взлетели вдали, их блуждающие фары вырвали из темноты их же контуры. Ван Цзюнь смотрел, как опускаются и фиксируются у них крылья над мокрыми черепичными крышами, как самолеты с нарастающим свистом набирают высоту и скорость и исчезают над крышами. Понимая, что поступает не слишком разумно, он все же вернулся и вместе с местными жителями стал рыться в развалинах. Они тщательно, согнувшись, ощупывали мусор, переворачивали кирпичи, разбитые экраны мониторов. Обшаривали карманы у трупов. Трехпалого не было видно – вряд ли он остался в живых. Хе Даня он нашел, вернее, его части.
Он снова повертел в руках кубик.
– Где ты это взял?
Он вздрогнул, дернулся, попытался бежать, но чья-то рука крепко держала его, не давая вывернуться. Рука в белой перчатке принадлежала китаянке. Ван Цзюнь уставился на эту руку.
– У тебя что-то есть для меня? – спросила китаянка.
На мандаринском она говорила без акцента, правильно, идеально, будто только что приехала из самого Пекина.
– Не знаю.
– Это твое?
– Нет.
– Ты должен был передать это мне?
– Не знаю.
– Я разминулась с тобой на мосту.
– А почему не пришла?
– Пришлось задержаться, – ответила она, и глаза у нее стали мрачными.
Ван Цзюнь протянул ей руку с кубиком.
– Только с ним надо осторожно. Там далай-лама сидит.
– Я знаю. Я разыскивала тебя, боялась уже, что не найду. Пойдем. – Она поманила рукой. – Ты замерз. Тебя ждет постель и еда.
Она снова позвала его, и он пошел за ней, в двери, под дождь.
Она повела его по мокрым улицам. У него перед глазами мелькали самолеты с вертикальным взлетом, взрывающиеся мониторы и расплывающаяся красная смерть Трехпалого, поэтому Ван уделял повышенное внимание перекресткам и то и дело оглядывался, шагая по старым улицам Чэнду.
Женщина крепко держала его за руку и вела уверенно и целенаправленно, так что сколько бы ни было на пути извивов и поворотов, они все время приближались к органическому скелету городского ядра. Оно возвышалось над ними и светилось, подавляя своими размерами. Строительные рабочие раскачивались на тросах, как паучки на паутинке, кишели, как муравьи, медленно строящие себе гнездо.
Женщина и Ван Цзюнь уже были под костями сооружения, шли влажными органическими путями растущего создания. Пахло компостом и смертью. Чем дальше они продвигались в глубь архитектурного зверя, тем теплее и сырее становился воздух. Светящиеся чипы в запястьях женщины дали им возможность пройти через барьеры сооружения к лифту – клетке, которая ползла вверх по внутренностям Хуоцзяньчжу, скользя по гладким органическим рельсам. Сквозь прутья клетки Ван Цзюнь видел законченные, светлые и обитаемые уровни, стены, напоминающие полированную сталь, флуоресцентные лампы, горящие в рамах. Видел уровни, где существовала лишь сегментная опорная структура гиганта. Монстр костями наружу, что-то мокрое и скользкое в биологических жидкостях. Кости покрывала твердеющая силиконовая слизь, она натекала слоями и затвердевала, образуя стены. Хуоцзяньчжу рос, а где ему расти, определяли биотехники и строители, направляя этот живой поток в русло тщательно продуманных планов.
Красивая женщина и Ван Цзюнь поднимались все выше.
Этот уровень был почти законченным. Шаги женщины эхом отдавались в коридоре. Она подошла к двери, приложила к ней ладонь, и кожа двери чуть шевельнулась под прикосновением, так что Ван Цзюнь не понял, то ли дверь приплавилась к руке, то ли приласкала ее.
Дверь распахнулась, и Ван Цзюнь увидел роскошь высоты, о которой всегда мечтал.

Ван Цзюнь проснулся в незнакомой комнате, на кровати такой мягкости, что даже спина болела, и таких пушистых подушках, что страшно было, как бы ему не задохнуться. Слышались голоса.
– Попрошайка. Никто, – говорила женщина.
– Так сотри ему память и выстави.
– Он нам помог.
– Оставь ему в кармане денег.
Голоса стали далекими, и Ван Цзюнь, решивший было встать, снова заснул.
Он погрузился в обволакивающую обивку кресла, такого глубокого, что ноги не касались полированного великолепия настоящего деревянного пола. Ван Цзюнь уже отдохнул и наконец выбрался из чрева опутавших его простыней и подушек. С окружающих белых гладких стен свисали повешенные по фэн-шую картины, в стенных нишах стояли затейливо разукрашенные вазы китайских династий, давно прошедших и позабытых. С кухней он уже ознакомился, наблюдая за дамой, которая выглядела как китаянка, но не была ею, потому что приготовила для Ван Цзюня гору еды на конфорках, горевших как солнца, а чай сделала с использованием воды, которая обжигала, выходя из крана. В других комнатах включался свет, когда Ван Цзюнь входил, и выключался, когда он выходил, и всюду были ковры, мягкие просторы светлой ткани, нежащие ступни приятным теплом. Сейчас он сидел в обволакивающем кресле и смотрел темными глазами, как дама и ее собеседник-иностранец ходят перед ним. У них за спиной стоял на полке далай-лама в кубике, маленький и синий.
– Силе ?
Ван Цзюнь дернулся на звук ее голоса и почувствовал, как забилось сердце. За окнами висел густой туман Чэнду, блеклый, сырой. Дождь прекратился. Ван Цзюнь выбрался из кресла и подошел выглянуть в окно. Огней города видно не было – туман скрал все. Женщина смотрела на Вана, а ее собеседник сказал:
– Да, не то китайцы, не то европейцы проделали ему в голове кучу дыр. Сейчас они просто досадуют, что его упустили.
– Что делать нам?
– Я жду указаний из посольства. Тибетцы хотят, чтобы мы его уничтожили. Всё скулят, что душа его не возродится, если мы этого не сделаем.
Она засмеялась:
– А почему бы не записать его в новое тело?
– Не кощунствуй.
– Так как они это себе представляют? Фанатики – они такие…
– Неинтерпретируемые, – подсказал он.
– Так что, вся работа насмарку?
– От него бестелесного мало толку. Если записать его в новое тело, тибетцы его не узнают, а на китайцев тоже не надавить, если за ним никто не идет.
Она вздохнула:
– Жаль, что нам пришлось работать с ними. Лучше бы этого не было.
– Без тибетцев мы бы даже не знали, что надо искать мальчишку.
– Ну а сейчас они угрожают, что если мы его не отдадим, с нас Пали Лама шкуру сдерет или что-то в этом роде.
– Палден Льямо, – поправил мужчина.
– Что?
– Палден Льямо, – повторил он. – Тибетская богиня. Считается покровительницей Тибета и нашего оцифрованного друга. – Он мотнул головой в сторону кубика на полке. – Ее изображают скачущей на муле по морям крови, а вместо попоны под ней содранная кожа ее сына.
– Какая милая у них культура.
– Видела бы ты эти картины! Красные волосы, ожерелье из черепов…
– Не стоит продолжать.
– Можно мне открыть окно? – спросил Ван Цзюнь.
Женщина обернулась к мужчине. Тот пожал плечами.
– Суйбянь , – ответила она.
Ван Цзюнь открыл задвижки и отодвинул широкое окно. В комнату ворвался прохладный ветер. Ван Цзюнь всмотрелся в оранжевое зарево тумана, высунувшись далеко в окно. Погладил губчатый органический экзоскелет здания, упругие соты отверстий. Внизу неясно виднелись силуэты рабочих, ползающих по поверхности гиганта. За спиной его продолжался разговор.
– Так что будем делать?
Он показал на датакуб:
– Мы всегда можем воткнуть его преосвященство в компьютер и спросить совета.
Ван Цзюнь насторожил уши. Ему хотелось снова услышать человека из компьютера.
– Китайцев не может заинтересовать сделка, даже если тело уже не существует?
– Может быть. Они бы стали держать кубик в ящике стола, как безделушку-пылесборник. Если далай-лама не перевоплотится, их вполне это устраивает. Одной головной болью меньше.
– Может, мы все же его сможем на что-нибудь выменять?
– Боюсь, его ценность невелика. Если даже он перевоплотится, что нам с того? Пока это начнет сказываться, еще двадцать лет пройдет. – Он вздохнул. – Торговые переговоры начинаются завтра. Похоже, что операция с треском провалилась. Уже поговаривают о том, чтобы выкинуть нас до начала переговоров. Ну, он хотя бы ЕС не достался.
– Что ж, я буду рада вернуться в Калифорнию.
– Ага.
Ван Цзюнь отвернулся от окна и спросил:
– Вы его убьете?
Они переглянулись. Мужчина отвернулся, что-то буркнув. Ван Цзюнь не стал отвечать на грубость этого человека, а сказал: – Я есть хочу.
– Он опять хочет есть, – пробормотал мужчина.
– У нас сейчас только полуфабрикаты, – сказала женщина.
– Син , – ответил Ван Цзюнь.
Женщина пошла на кухню, а Ван Цзюнь не сводил глаз с темно-синего кубика на полке.
– Холодно, – сказал мужчина. – Окно закрой.
Ван Цзюнь вдохнул аромат еды, готовящейся в кухне. В животе заурчало, но он пошел к окну.
– Ладно.

* * *

Туман прилипал к телу, пока сам Ван Цзюнь прилипал к надстройкам биологического города. Пальцы вцеплялись в губчатую сотовую кожу, далеко внизу слышался знакомый шум Чэнду, но через густой туман города не было видно. Послышались ругательства – Ван Цзюнь посмотрел вверх. Свет обрисовывал контуры красивой женщины – похожей на китаянку, но не китаянки – и мужчины, всматривающихся в темноту из окна роскошных апартаментов.
Ван Цзюнь сильнее вдвинул кулак в сотовую стенку и помахал им свободной рукой, а потом полез дальше, вниз, с уверенной легкостью обезьяны. Снова посмотрел вверх – мужчина вылез из окна, женщина втащила его обратно.
Он продолжал спускаться, скользить глубже в туман, навстречу безопасности далекой-далекой мостовой. Встретил группу строителей и биороботов, трудящихся в ночную смену. Они все висели на ниточках, и лишь он один рисковал спускаться по шкуре этого создания без страховки. Мрачные взгляды скользнули по нему, но никто не остановил. Какое им дело, если Ван сорвется и рухнет на бесконечно далекие булыжники?
Он миновал их, спускаясь дальше. Когда он снова поднял голову, высматривая одинокое окно, из которого начал спуск, его уже не было. Скрылось в густом холодном тумане. Наверное, мужчина и женщина за ним не полезут. У них есть более важные заботы, чем ловить на мокрых улицах Чэнду одинокого мальчишку-нищего с бесполезным датакубом. Он улыбнулся про себя. Соберут вещи и уедут в чужую страну, а он останется в Чэнду. Нищие всегда остаются.
Руки начали дрожать от напряжения, спуск продолжался. Ван Цзюнь даже и представить не мог, что это будет так долго. Пальцы впивались в губчатую биомассу кожи Хуоцзяньчжу, выискивая очередной упор. И размеры этого ядра оказались больше, чем ему могло показаться. Болели суставы пальцев, дрожали мышцы. На этой высоте было холодно даже в неподвижном ночном воздухе. Влажный туман и сырые губчатые стены, за которые он цеплялся, холодили пальцы, и онемевшие руки не чувствовали, насколько хорош или плох захват. Приходилось внимательно смотреть, куда ставишь руку, на каждой выемке искать устойчивости и безопасности.
Он в первый раз подумал, столько еще выдержит до того, как сорвется. Слишком долгим был спуск, и холод пробирался все глубже в кости. Уже разошелся туман, и показались огни Чэнду, раскинувшиеся внизу. Его решимость почти сошла на нет, когда Ван увидел, как высоко он над городом.
Он очередной раз перехватил руку, перенес на нее вес, и тут губчатая масса поддалась, и Ван Цзюнь вдруг закачался над городом на одной слабеющей руке, а под ним бешено вертелись огни Чэнду. Он отчаянно стал нащупывать новый упор для руки, вбил ноги покрепче в губчатую поверхность, нашел упор. Увидел то место, где соскользнувшая рука выдрала кусок стены – из дефектной пробоины закапала млечная кровь биоструктуры. Сердце быстрее забилось при взгляде на рану Хуоцзянчжу, откуда выделялась слизь, и он представил себе, как соскальзывает и падает, расплескивается по мостовой, а кровь в считаные минуты скатывается в ливневую канализацию. Изо всех сил постарался овладеть собой, хотя руки дрожали и Ван чувствовал себя на грани срыва. Он заставил себя двигаться, спускаться, искать хоть малейшего облегчения в самом процессе спуска, крохотную надежду выжить на жесткой шкуре ядра.
Он разговаривал с собой, говорил себе, что уцелеет. Что не упадет, не разобьется об уличный асфальт. Не упадет Сяо Ван. Нет, даже не Сяо Ван, он уже не Малыш Ван. Он Ван Цзюнь, Солдат Ван. Изувеченный, скрюченный, Солдат Ван выживет.
Он улыбнулся про себя. Выживет Ван Цзюнь!
И он стал спускаться дальше, повисая на дрожащих руках и онемевших пальцах, осторожно и тщательно выбирая упоры, и наконец, когда начал уже думать, что больше не может, нашел дыру в шкуре Хуоцзяньчжу и закинул свое тело в безопасность трубопроводов живого сооружения.
Стоя на твердой поверхности, он обернулся и выглянул на раскинувшиеся огни Чэнду. Еще несколько лет – и весь Чэнду будет поглощен разрастающимся ядром. Интересно, куда тогда деваться нищему мальчишке. Останутся ли улицы открытыми для таких, как он?
Сунув руку в карман, он нащупал твердые грани датакуба. Вытащил его, уставился на идеально гладкую синеву поверхности. На совершенные геометрические формы. Страшно даже подумать о человеке, что живет внутри. Он взвесил кубик на ладони. Легкий. Слишком легкий, чтобы человек уместился там целиком. Вспомнился короткий разговор с далай-ламой в темном зале при мерцании мониторов. Крепко сжав кубик, он придвинулся к краю трубы. Внизу лежал Чэнду.
Ван Цзюнь замахнулся. Отвел руку назад, чтобы запустить далай-ламу в его кремниевой клетке в пустой воздух. Вот так – взлететь по дуге и падать, пока не разобьется о далекую землю и не освободится, чтобы начать новый цикл перерождения. Остановился в замахе, потом метнул кубик. И когда рука закончила движение, датакуб с далай-ламой все так же лежал на ладони. Гладкий, синий, невредимый.
Ван Цзюнь подумал. Погладил кубик, ощущая его контуры. Потом сунул обратно в карман, вцепился в шкуру Хуоцзяньчжу и вывалился наружу. Лез и улыбался, вставляя пальцы в живую плоть здания. Интересно, сколько еще придется лезть и окажется он внизу целиком или в виде кровавой каши. Еще очень далеко внизу лежал Чэнду.
Датакуб был в кармане. Если упасть, он разлетится, и далай-лама окажется на свободе. А если Ван Цзюнь выживет? Тогда он на какое-то время оставит кубик себе. Далай-лама там спит и наверняка не будет возражать поспать дольше. А еще, подумал Ван Цзюнь, кто в целом мире среди самых важных людей мог бы сказать, как он, что далай-лама у него в кармане?

Девочка-флейта

Девочка-флейта съежилась в темноте, сжимая в маленьких бледных руках прощальный подарок Стивена. Мадам Белари будет ее искать. Слуги станут рыскать по замку, словно одичавшие псы, станут заглядывать под кровати, в чуланы, за винные стеллажи, вынюхивая ее. Белари не знала потайных убежищ девочки-флейты. Ее всегда находили слуги. Белари просто бродила по залам, а слуги отправлялись на поиски. Слуги думали, будто разнюхали все ее укрытия.
Девочка-флейта пошевелилась. Неудобная поза отзывалась болью в хрупком скелете. Девочка-флейта потянулась, насколько позволяла теснота, и вновь свернулась в клубок, воображая себя кроликом, вроде тех, что Белари держала в клетках на кухне: маленькие и мягкие, с теплыми влажными глазами, они умели часами сидеть и ждать. Не обращая внимания на болезненные протесты скорченного тела, девочка-флейта приготовилась ждать.
Вскоре придется вылезти, иначе мадам Белари потеряет терпение и пошлет за Бурсоном, начальником охраны. Бурсон приведет своих шакалов, а те начнут охоту, проверяя каждую комнату, разбрызгивая по полу феромоны, пока не пройдут по ее неоновым следам до самого убежища. Придется вылезти прежде, чем появится Бурсон. Мадам Белари наказывала ее, когда слугам приходилось тратить время на отмывание феромонов.
Девочка-флейта снова пошевелилась. Начали болеть ноги. Интересно, могут ли они сломаться просто от напряжения? Иногда ее тело ломалось по самым неожиданным причинам. Легкий удар о стол – и готово, а Белари бушует, потому что с ее имуществом неосторожно обращаются.
Девочка-флейта вздохнула. На самом деле, пора было вылезать, но ей все еще не хватало тишины, не хватало одиночества. Ее сестра Ния никогда этого не понимала. А вот Стивен… он понимал. Когда девочка-флейта рассказала ему о своем убежище, он простил ее, как она решила, по доброте. Теперь-то она знала правду. У Стивена были секреты посерьезнее, чем у глупой девочки-флейты. Серьезнее, чем кто-либо мог представить. Девочка-флейта повертела в руках крошечный пузырек, чувствуя гладкую стеклянную поверхность, представляя янтарные капли внутри. Она уже скучала по Стивену.
Снаружи раздались шаги. Металл глухо царапнул о камень. Девочка-флейта выглянула через щелочку в своей импровизированной крепости. Внизу раскинулась кладовая замка, заваленная сушеными припасами. Мирриам снова искала ее и теперь возилась с охлажденными ящиками шампанского для сегодняшней вечеринки Белари. Ящики шипели и сочились туманом, а Мирриам пыталась сдвинуть их и заглянуть в скопившуюся за ними темноту. Девочка-флейта знала Мирриам с тех пор, когда они еще были детьми и жили в городе. Теперь у них не осталось ничего общего.
Мирриам выросла, ее груди налились, бедра расширились, румяное лицо радостно улыбалось выпавшей удаче. Когда они обе пришли к Белари, девочка-флейта и Мирриам были одного роста. Сейчас Мирриам превратилась во взрослую женщину, на целых два фута возвышавшуюся над девочкой-флейтой, готовую ублажать мужчин. И она была преданной. Была хорошей служанкой Белари. Улыбчивой, готовой подчиняться во всем. Они все были такими, когда пришли из города в замок: Мирриам, девочка-флейта и ее сестра Ния. Затем Белари решила сделать из них девочек-флейт. Мирриам выросла, но девочек-флейт ждало звездное будущее.
Мирриам заметила груду сыра и ветчины, небрежно сваленную в углу, и начала подкрадываться к ней, а девочка-флейта смотрела и улыбалась подозрительности пухлой девушки. Мирриам подняла гигантский круг датского сыра и заглянула в открывшийся проем.
– Лидия? Ты здесь?
Девочка-флейта покачала головой. Нет, подумала она. Но ты недалека от истины. Еще год назад я оказалась бы там. Я бы сдвинула эти сыры, хоть и с трудом. А вот с шампанским мне не справиться. Я бы никогда не спряталась за шампанским.
Мирриам распрямилась. Ее лицо блестело от пота – пришлось потрудиться, ворочая массивные припасы, кормившие хозяйство Белари, – и напоминало румяное яблоко. Она вытерла лоб рукавом.
– Лидия, мадам Белари начинает сердиться. Ты думаешь только о себе. Ния ждет тебя в классе.
Лидия молчаливо кивнула. Конечно, Ния в классе. Она хорошая сестра. А Лидия – плохая. Ее приходится искать. Из-за Лидии наказывали обеих девочек-флейт. Белари оставила попытки научить ее дисциплине и теперь наказывала обеих сестер, в надежде что чувство вины вынудит Лидию подчиниться. Иногда это работало. Но не сейчас. Стивен исчез, и Лидии требовалась тишина. Место, где за ней никто не наблюдал. Одиночество. Тайное укрытие, которое она показала Стивену и которое он изучил таким изумленным, печальным взглядом. У Стивена были карие глаза. Когда он смотрел на нее, ей казалось, что они мягкие, почти как кролики Белари. Его глаза были надежными. Можно было упасть в эти надежные карие глаза и не бояться сломать кости.
Мирриам тяжело опустилась на мешок картошки и хмуро огляделась, играя на потенциальную публику.
– Ты думаешь только о себе. Скверная, эгоистичная девчонка, которую всем приходится искать.
Девочка-флейта кивнула. Да, я эгоистичная девчонка, подумала она. Я эгоистичная девчонка, а ты женщина, но мы одного возраста, и я умнее тебя. Ты сообразительна, однако не знаешь, что лучшие убежища там, куда никто не смотрит. Ты ищешь меня внизу, и позади, и посередине, но не смотришь вверх. Я над тобой, и я за тобой слежу, как Стивен следил за всеми нами.
Поморщившись, Мирриам встала.
– Ну и ладно. Бурсон тебя отыщет. – Она отряхнула юбки. – Слышишь меня? Бурсон-то тебя живо найдет.
И вышла из кладовой.
Лидия дождалась, пока Мирриам уйдет. Ее злило, что та права. Бурсон отыщет девочку-флейту. Он находил ее всякий раз, когда она ждала слишком долго. Тишина может продлиться лишь определенное количество минут. Столько, сколько нужно Белари, чтобы потерять терпение и позвать шакалов. И тогда придется попрощаться с очередным укрытием.
Лидия в последний раз повертела в тонких пальцах крошечную бутылочку из дутого стекла. Прощальный подарок, она это поняла теперь, когда он ушел, когда больше не мог утешить ее, если бесчинства Белари становились невыносимыми. Девочка-флейта постаралась сдержать слезы. Нет времени плакать. Бурсон скоро будет ее искать.
Она спрятала пузырек в надежную трещину, плотно прижала его к камню и грубо отесанной древесине стеллажа, на котором сидела, затем оттолкнула консервную банку с красной чечевицей и протиснулась в открывшийся просвет, выбравшись из-за стены бобовых на верхних полках кладовой.
Она потратила несколько недель, чтобы убрать задние банки и освободить место для себя, но укрытие получилось отличное. Сюда никто не заглядывал. У нее была крепость из консервных банок, полных невинных бобов, и за ними она могла сидеть часами, если была готова проявить терпение и не обращать внимания на боль. Девочка-флейта спустилась вниз.
Осторожно, осторожно, думала она. Я ведь не хочу сломать кость. С костями нужно быть осторожной. Повиснув на полке, она аккуратно задвинула банку красной чечевицы на место и соскользнула на пол кладовой.
Стоя босиком на холодных каменных плитах, Лидия изучила свое укрытие. Да, оно по-прежнему выглядело хорошо. Прощальному подарку Стивена здесь ничто не грозит. Никто не поместится в таком тесном пространстве, даже изящная девочка-флейта. Никто не заподозрит, что она так прекрасно вписывается сюда. Легкая, как мышка, иногда она могла пробраться в самые неожиданные уголки. Спасибо Белари. Девочка-флейта повернулась и поспешила прочь, чтобы слуги поймали ее подальше от последнего уцелевшего тайника.
Добравшись до обеденного зала, Лидия почти поверила, что сможет проникнуть в классы незамеченной. Может, ее даже не накажут. Белари была доброй к тем, кого любила, но беспощадной, когда ее разочаровывали. Хотя хрупкость Лидии не позволяла бить девочку, существовали и другие наказания. Лидия подумала о Стивене. В глубине души она радовалась, что теперь он вне досягаемости Белари.
Лидия проскользнула вдоль стены обеденного зала, под укрытием папоротников и цветущих орхидей. Сквозь пышные листья и цветы виднелись кусочки необъятного обеденного стола из эбенового дерева, который слуги ежедневно полировали до зеркального блеска и сервировали сверкающим серебром. Девочка-флейта изучила комнату. В ней никого не было.
Насыщенный, теплый запах зелени напомнил ей о лете, хотя горы вокруг замка сковала зима. Раньше, до операций, они с Нией бегали по горам, среди сосен. Лидия просочилась сквозь орхидеи: одна привезена из Сингапура, другая из Ченнаи; третью, с тигриными полосками, вывела сама Белари. Девочка-флейта прикоснулась к хрупкому тигровому цветку, восхищаясь пылающими красками.
Мы прекрасные пленницы, подумала она. Совсем как ты.
Папоротники внезапно содрогнулись. Из листьев выскочил мужчина и ринулся на нее, словно волк. Его руки вывернули ей плечи, пальцы впились в бледную плоть, пережимая нервы, и Лидия ахнула: ее парализовало. Она рухнула на серые плиты, словно бабочка, и Бурсон прижал добычу к полу.
Девочка-флейта заскулила, ее сердце колотилось в груди от потрясения. Застонала, трепеща под весом начальника охраны, прижавшись лицом к гладкой серой плите. Рядом на камне лежала бело-розовая орхидея, обезглавленная Бурсоном.
Медленно, удостоверившись, что она не будет сопротивляться, Бурсон отпустил ее. Давление ослабло, его тело отодвинулось, словно танк, скатившийся с разрушенной лачуги. Лидия заставила себя сесть. Затем встала, дрожащая бледная фея, крошечная рядом с огромным монстром, начальником охраны Белари.
Громадное тело Бурсона обвивали прорезанные шрамами мускулы – холмы силы и яростные борозды сражений. Мирриам утверждала, что раньше он был гладиатором, но она любила помечтать, а Лидия подозревала, что эти шрамы остались от наказаний в ходе дрессировки.
Бурсон сжимал ее запястье в каменном кулаке. Несмотря на непоколебимую силу, его хватка была мягкой. После первой катастрофы он выяснил, какое давление способен вынести скелет девочки-флейты, прежде чем сломается.
Лидия дернулась, проверяя, насколько крепко он ее держит, потом смирилась. Бурсон опустился на колени, их лица оказались на одном уровне. Воспаленные глаза изучали девочку-флейту. Расширенные зрачки и белки с кровавыми прожилками – результат оптимизаций – сканировали инфракрасный спектр ее кожи.
На открытом пространстве исполосованное лицо Бурсона медленно утратило зеленый камуфляж, лишилось цветов листвы и камня. В местах, где его рука прикасалась к девочке-флейте, кожа побелела, словно присыпанная мукой, подстраиваясь под белизну ее плоти.
– Где ты пряталась? – пророкотал он.
– Нигде.
Красные глаза Бурсона сузились, брови нахмурились над требовательными провалами глазниц. Он понюхал ее одежду в поисках улик. Приблизил нос к ее лицу, волосам, посопел над руками.
– Кухни, – пробормотал он.
Лидия вздрогнула. Красные глаза пристально изучали ее, выискивая новые подробности, наблюдая за непроизвольными реакциями кожи, виноватым румянцем, который она не могла скрыть от его дотошного взгляда. Бурсон улыбнулся. Благодаря генам ищейки он получал от охоты свирепое удовольствие. Трудно было сказать, где кончались шакал и собака и начинался человек. Он жил ради охоты, поимки и убийства.
Бурсон с улыбкой поднялся. Достал из сумки стальной браслет.
– У меня есть кое-что для тебя, Лидия. – Он защелкнул украшение на ее запястье. Оно со звоном закрылось, по-змеиному скользнув по тонкой руке. – Больше не спрячешься.
Разряд пронзил руку Лидии, и она вскрикнула, задрожав, когда электричество проникло во все уголки тела. Бурсон не дал ей упасть, и ток исчез.
– Я устал разыскивать сбежавшую собственность Белари, – сказал Бурсон.
Улыбнулся сжатыми губами и подтолкнул ее в сторону классов. Лидия не сопротивлялась.

Белари была в зале для представлений, когда Бурсон привел к ней Лидию. Вокруг носились слуги, расставляя столы, готовя круглую сцену, монтируя освещение. Стены были задрапированы бледным муслином, пропитанным статическим электричеством, колышущийся кокон заряженного воздуха искрил и трещал всякий раз, когда мимо пробегал очередной слуга.
Словно не замечая рождавшийся вокруг причудливый мир, Белари отдавала приказы распорядителю торжеств. Ее черный бронежилет был расстегнут у ворота: бурная человеческая активность нагрела помещение. Белари скользнула взглядом по Бурсону и Лидии, затем снова повернулась к распорядителю, отчаянно царапавшей в цифровом блокноте.
– Я хочу, чтобы сегодня все прошло идеально, Танья. Никаких неуместностей. Никаких ошибок. Идеально.
– Да, мадам.
Белари улыбнулась. Ее лицо было изваянием математической красоты, результатом работы высококлассных специалистов и косметических традиций, зародившихся много поколений назад. Профилактические коктейли, цитоочищающие ингибиторы рака и «Ревиция» позволяли Белари выглядеть на двадцать восемь, точно так же, как дозы «Ревиции» заставляли Лидию замереть на самом пороге юности.
– И я хочу, чтобы о Верноне как следует позаботились.
– Он захочет спутника?
Белари покачала головой.
– Нет. Уверена, он ограничится приставаниями ко мне. – Она вздрогнула. – Отвратительный человек.
Танья хихикнула, но умолкла под холодным взглядом Белари. Госпожа оглядела зал для представлений.
– Я хочу, чтобы здесь было все. Еда, шампанское – все. Хочу, чтобы они собрались в кучу и чувствовали друг друга во время выступления девочек. Чтобы атмосфера была очень плотной. Очень интимной.
Кивнув, Танья сделала в блокноте еще несколько записей. Властно стукнула по экрану, отправляя распоряжения слугам. В их наушниках мгновенно зазвучали приказы госпожи.
– Я хочу, чтобы был тингл . С шампанским. Это возбудит их аппетиты.
– В таком случае, будет оргия.
Белари рассмеялась.
– Вот и отлично. Я хочу, чтобы они запомнили этот вечер. Хочу, чтобы запомнили наших девочек-флейт. В особенности Вернон. – Ее смех утих, и она жестко, резко улыбнулась. – Он разозлится, когда узнает о них правду. Но все равно их захочет. И будет предлагать цену, как остальные.
Лидия наблюдала за лицом Белари. Интересно, сознает ли та, как отчетливо транслирует свои чувства к руководителю «Пендент энтертейнмент». Лидия видела его однажды, из-за шторы. Они со Стивеном смотрели, как Вернон Уиер прикасается к Белари и как Белари сначала отшатывается, а затем подчиняется, призывая свое актерское мастерство, чтобы сыграть роль соблазненной женщины.
Вернон Уиер сделал Белари знаменитой. Он заплатил за коррекцию ее фигуры и превратил ее в звезду, а теперь сама Белари вкладывала деньги в Лидию и ее сестру. Однако мастер Уиер, подобно дьяволу Фауста, назначил цену за свою помощь. Стивен с Лидией смотрели, как Уиер наслаждается Белари, и Стивен шепотом сообщил, что когда он уйдет, Белари позовет его, Стивена, и повторит весь спектакль, только с ним в роли жертвы, и он, подобно ей, будет делать вид, что счастлив покориться.
Мысли Лидии прервались. Белари повернулась к ней. Красный рубец, оставшийся от нападения Стивена, все еще виднелся на ее горле, несмотря на цитоактиваторы, которые она щелкала, как орешки. Лидия подумала, что этот неподобающий шрам наверняка раздражает Белари. Она педантично следила за своей внешностью. Белари, казалось, перехватила взгляд Лидии. Ее губы сжались, и она подтянула воротник бронежилета повыше, скрывая рану. Зеленые глаза прищурились.
– Мы тебя искали.
Лидия понурила голову.
– Простите, госпожа.
Белари дотронулась пальцем до подбородка девочки-флейты и подняла ее лицо, чтобы заглянуть в глаза.
– Следует наказать тебя за то, что ты впустую потратила мое время.
– Да, госпожа, простите меня.
Девочка-флейта потупилась. Белари не станет ее бить. Исправление ущерба стоит слишком дорого. Возможно, Белари выберет электричество, или изоляцию, или еще какое-нибудь хитроумное унижение.
Вместо этого Белари показала на стальной браслет.
– Что это?
Бурсон не дрогнул. Он ничего не боялся. Единственный из всех слуг, он не боялся ничего. И был за это достоин восхищения Лидии.
– Чтобы выслеживать ее. И оглушать. – Он самодовольно улыбнулся. – Не причиняет физического вреда.
Белари покачала головой.
– Сегодня она нужна мне без украшений. Сними это.
– Она спрячется.
– Нет. Она хочет быть звездой. Теперь она будет вести себя хорошо. Верно, Лидия?
Лидия кивнула.
Бурсон невозмутимо пожал плечами и снял браслет. Наклонил свое огромное, испещренное шрамами лицо к уху Лидии.
– В следующий раз не прячься в кухнях. Я тебя найду.
И отошел с удовлетворенной улыбкой. Глядя ему вслед прищуренными глазами, Лидия сказала себе, что победила, что Бурсон так и не обнаружил ее укрытия. Но потом Бурсон улыбнулся ей, и она засомневалась, а не знает ли он правду, не играет ли с ней, как кошка с покалеченной мышью.
– Спасибо, Бурсон, – сказала Белари и помедлила, рассматривая огромное создание, которое внешне напоминало человека, но двигалось с дикой, звериной ловкостью. – Ты усилил охрану?
Бурсон кивнул.
– Ваш феод безопасен. Мы заканчиваем проверять работников на мелкие нарушения.
– Что-нибудь нашли?
Бурсон покачал головой.
– Ваши слуги любят вас.
Голос Белари стал резким.
– То же самое мы думали про Стивена. А теперь я ношу бронежилет в собственном поместье. Я не могу позволить себе утратить популярность. Это слишком сильно отразится на моих акциях.
– Я работал тщательно.
– Если мои акции рухнут, Вернон подключит меня к «ТачСенс». Я этого не допущу.
– Я понимаю. Ошибок больше не будет.
Белари хмуро посмотрела на возвышавшегося над ней монстра.
– Хорошо. Идем. – Она поманила Лидию за собой. – Тебя ждет сестра.
Взяв девочку-флейту за руку, она вывела ее из зала для представлений.
Лидия оглянулась. Бурсона не было. Суетились слуги, расставляя по столам срезанные орхидеи, но Бурсон исчез – либо слился со стенами, либо умчался по делам безопасности.
Белари дернула Лидию за руку.
– Ну и заставила ты нас побегать! Я думала, снова придется разбрызгивать феромоны.
– Простите.
– Ничего страшного не случилось. На этот раз. – Белари улыбнулась ей. – Нервничаешь из-за сегодняшнего вечера?
Лидия покачала головой.
– Нет.
– Нет?
Девочка-флейта передернула плечами.
– Мастер Уиер купит наши акции?
– Если предложит достаточную цену.
– А он предложит?
Белари улыбнулась.
– Думаю, что да. Вы уникальны. Как и я. Вернону нравится коллекционировать красивые редкости.
– Какой он?
Улыбка Белари потускнела. Она подняла глаза, сосредоточившись на пути через замок.
– Когда я была девочкой, очень молоденькой, намного младше тебя, задолго до того, как стала знаменитой, я часто играла на детской площадке. Пришел мужчина, чтобы посмотреть, как я качаюсь на качелях. Он хотел быть моим другом. Он мне не нравился, но рядом с ним у меня кружилась голова. Все, что он говорил, казалось таким логичным. Он дурно пах, но меня от него было не оттащить. – Белари покачала головой. – Чья-то мать прогнала его. – Она посмотрела на Лидию. – Он использовал химический одеколон, понимаешь?
– Контрабандный?
– Да. Из Азии. Здесь он запрещен. Так же и с Верноном. От него по коже бегут мурашки, но он привлекателен.
– Он к вам прикасается.
Белари бросила на Лидию печальный взгляд.
– Ему нравится опытная старая карга в юном девичьем теле. Хотя вряд ли это имеет значение. Он прикасается ко всем. – Она слабо улыбнулась. – Но не к тебе. Ты слишком ценна, чтобы тебя трогать.
– Слишком хрупка.
– Откуда такая горечь? Ты уникальна. Мы сделаем из тебя звезду. – Белари жадно посмотрела на свою протеже. – Твои акции взлетят, и ты станешь звездой.

Лидия наблюдала из окна, как подъезжают гости Белари. Сопровождаемые службой охраны воздухомобили низко скользили над соснами, помигивая в темноте зелеными и красными габаритными огнями.
Ния встала рядом с Лидией.
– Они уже здесь.
– Да.
Снег покрывал ветки толстым слоем глазури. Время от времени голубые лучи прожекторов подсвечивали белизну и черные силуэты деревьев – это лыжные патрули Бурсона искали характерное инфракрасное свечение незваных гостей, которые могли прятаться в сосновых тенях. Лучи озарили древнюю громаду подъемника, карабкавшегося на гору из города. Подъемник был ржавым и молчаливым, только ветер играл его сиденьями и раскачивал кабели. Еще одна жертва Белари. Белари ненавидела конкуренцию. Теперь она была единственным покровителем городка, сверкавшего в чаше долины далеко внизу.
– Тебе нужно одеться, – сказала Ния.
Лидия повернулась к сестре-близнецу. Черные глаза, словно бездонные ямы, смотрели из-под прозрачных век. Бледная, лишенная пигментации кожа, худоба, подчеркивающая изящество костей. Это была единственная настоящая вещь: их кости. Именно они привлекли внимание Белари, когда девочкам было всего одиннадцать. Достаточно взрослые, чтобы забрать их у родителей.
Взгляд Лидии вернулся к окну. Глубоко в узкой расщелине горной долины переливался янтарными огнями город.
– Ты скучаешь? – спросила она.
Ния придвинулась ближе.
– Скучаю по чему?
Лидия кивнула на мерцающую драгоценность.
– По городу.
Их родители были стеклодувами и практиковали старое искусство, заброшенное в эпоху эффективной промышленности. Они плавили песок и выдыхали в жизнь изящные творения. Они переселились в феод Белари ради покровительства, как и все городские ремесленники: гончары, кузнецы, художники. Иногда пэры Белари обращали на кого-то внимание, и мастер мгновенно обретал вес. Нильс Кинкейд сколотил состояние, пользуясь благосклонностью Белари: повинуясь ее желаниям, он укрощал железо и снабдил замок огромными выкованными вручную воротами, а сады – затаившимися скульптурами-сюрпризами: дети и лисы выглядывали из люпинов и аконита летом или высоких сугробов зимой. Теперь его слава была такова, что он вот-вот мог приступить к выпуску собственных акций.
Родители Лидии искали покровительства, однако их искусство не зацепило оценивающий взгляд Белари. Вместо этого она выбрала биологическую случайность, дочерей-близняшек, хрупких блондинок с васильковыми глазами, не мигая смотревшими на горные чудеса феода. Родители пожертвовали детьми, и теперь их дело процветало.
Ния легонько толкнула Лидию, ее призрачное лицо было серьезным.
– Поторопись и одевайся. Ты не должна опоздать.
Лидия отвернулась от своей черноглазой сестры. Их первоначальные черты изменили почти до неузнаваемости. Два года девочки росли в замке под присмотром Белари, потом начались циклы препаратов. Дозы «Ревиции» в тринадцать заморозили их внешность на пороге расцветания. Затем пришла очередь глаз, взятых у близняшек из какой-то далекой страны. Иногда Лидия гадала, не смотрят ли где-нибудь в Индии две смуглые девчушки на мир васильковыми глазами. А может, они бродят по грязным улицам своей деревни, ориентируясь лишь по эху, которое отражают стены из коровьего навоза, нащупывая путь тросточками.
Лидия смотрела в ночь за окном украденными черными глазами.
Новые воздухомобили выгрузили гостей на посадочные площадки, раскинули паутинные крылья и унеслись на горных ветрах.
Пришел черед других лекарств: пигментные препараты высосали цвет из их кожи, сделав близняшек бледными, как актеры театра кабуки, превратив в призрачные тени раскрасневшихся от горного солнца девчонок. Затем началась хирургия. Лидия помнила, как просыпалась после каждой операции, искалеченная, неделями не способная пошевелиться, несмотря на щедрые дозы цитоактиваторов и питательных жидкостей, которые врач вливал в ее худое тело. После операции врач держал ее за руку, вытирал испарину с ее бледного лба и шептал: «Бедная девочка. Бедная, бедная девочка». Потом приходила Белари, улыбалась и говорила, что скоро Лидия и Ния станут звездами.
Порывы ветра сбрасывали снег с сосен и закручивали гигантскими торнадо вокруг прибывающих аристократов. Гости торопились миновать снежные облака, а голубые прожектора лыжных патрулей Бурсона прорезали леса. Вздохнув, Лидия отвернулась от окна, чтобы наконец оправдать тревожные ожидания сестры и одеться.

Когда Белари уезжала из феода, Стивен с Лидией устраивали пикники. Покидали огромное серое строение, замок Белари, и осторожно гуляли по горным лугам. Стивен всегда помогал ей, направлял ее хрупкие шаги сквозь поля ромашек, аквилегий и люпинов, пока они не добирались до отвесных гранитных скал, с которых открывался вид на город далеко внизу. Высеченные ледниками пики окружали долину, словно великаны, собравшиеся на совет; даже летом их лица укутывал снег, напоминавший мудрые белые бороды. Они съедали обед на краю уступа, а Стивен рассказывал причудливые истории о мире до феодов, до того, как «Ревиция» сделала звезд бессмертными.
Он говорил, что в стране была демократия. Что когда-то люди выбирали своих сеньоров. Что могли путешествовать между феодами сколько душе угодно. Любой человек, говорил он, а не только звезды. Лидия знала, что на побережье еще есть такие места. Она о них слышала. Но, будучи ребенком феода, верила с трудом.
– Это правда, – сказал Стивен. – На побережьях люди выбирают себе лидера. Иначе дело обстоит только здесь, в горах. – Он ухмыльнулся ей. Вокруг его мягких карих глаз появились веселые морщинки – он сразу заметил недоверие на ее лице.
Лидия засмеялась.
– Но кто же платит за все? Если не станет Белари, кто будет платить за ремонт дорог и строительство школ?
Она сорвала астру и покрутила между пальцами, глядя, как пурпурные лепестки сливаются в размытый обруч вокруг желтой сердцевины цветка.
– Люди.
Лидия снова засмеялась.
– Они не могут себе этого позволить. У них едва хватает денег на еду. И откуда им знать, что нужно делать? Без Белари никто даже не поймет, что именно нуждается в ремонте или улучшении.
Она отбросила цветок, целясь в пропасть. Ветер подхватил его и опустил рядом с Лидией.
Стивен поднял астру и с легкостью кинул за край скалы.
– Это правда. Им не нужно быть богатыми, нужно просто работать вместе. Думаешь, Белари знает все на свете? Она нанимает советников. Люди могут поступать точно так же.
Лидия покачала головой.
– Люди вроде Мирриам? Управлять феодом? Это похоже на безумие. Никто не будет ее уважать.
Стивен нахмурился.
– Это правда, – упрямо повторил он, и поскольку он нравился Лидии и ей не хотелось его расстраивать, она согласилась, что это может быть правдой, но в глубине души знала, что Стивен – просто мечтатель. Милый мечтатель, пусть и ничего не знающий о мире.
– Тебе нравится Белари? – неожиданно спросил он.
– Что ты имеешь в виду?
– Она тебе нравится?
Лидия озадаченно посмотрела на него. Карие глаза Стивена пристально смотрели в ответ. Она пожала плечами.
– Она хороший сеньор. Все сыты, обо всех заботятся. Не то что в феоде мастера Уира.
Стивен с отвращением поморщился.
– Феод Уира уникален. Он варвар. Насадил одного из слуг на вертел. – Он помолчал. – Но все же посмотри, что Белари сделала с тобой.
Лидия нахмурилась.
– Ты о чем?
– Ты не настоящая. Твои глаза, кожа и… – он отвел взгляд и понизил голос: – Твои кости. Посмотри, что она сделала с твоими костями.
– Что не так с моими костями?
– Ты едва ходишь! – воскликнул он. – У тебя отняли возможность ходить!
Лидия нервно огляделась. Стивен высказывал неодобрение. Кто-то мог его услышать. Вроде бы они были одни, но поблизости всегда кто-нибудь находился – охранники, другие гуляющие. Здесь мог оказаться и сам Бурсон, слившийся с пейзажем, каменный человек среди скал. Однажды Стивен уже получил от Бурсона суровый урок.
– Я могу ходить, – яростно прошептала она.
– Сколько раз ты ломала ногу, или руку, или ребро?
– Ни разу за целый год. – Она этим гордилась. Она научилась осторожности.
Стивен недоверчиво рассмеялся.
– А знаешь, сколько раз я  ломал кости за всю жизнь? – Он не стал дожидаться ее ответа. – Ни разу. Ни единой косточки. Никогда. Ты хотя бы помнишь, каково это, ходить, не опасаясь споткнуться или врезаться в кого-нибудь? Ты будто стеклянная.
Покачав головой, Лидия отвернулась.
– Я стану звездой. Белари выпустит наши акции на рынок.
– Но ты не можешь ходить, – возразил Стивен. В его глазах сквозила жалость, и Лидия разозлилась.
– Могу. И этого достаточно.
– Но…
– Нет! – Лидия тряхнула головой. – Кто ты такой, чтобы указывать мне? Посмотри, что Белари делает с тобой, а ты по-прежнему предан ей! Может, мне и делали операции, но я хотя бы не ее игрушка.
Это был единственный раз, когда Стивен рассердился. Ярость, отразившаяся на его лице, заставила Лидию на мгновение подумать, что сейчас он ударит ее и сломает кости. Отчасти она надеялась, что так и будет, что это уничтожит ужасающее чувство разочарования, зревшее между ними, двумя слугами, которые называли друг друга рабами.
Но Стивен успокоился и прекратил спор. Он извинился, взял ее за руку, и они молча смотрели, как садится солнце, однако час был поздний, а прогулка безнадежно испорчена. Лидия мысленно вернулась к жизни до операций, когда она могла бегать где вздумается, и хотя она не призналась бы в этом Стивену, он словно сорвал корку с болячки и обнажил ноющую глубокую рану.
Зал для представлений пульсировал предвкушением, заполненный людьми, опьяненными тинглом  и шампанским. Муслин на стенах сыпал искрами, а гости Белари, облаченные в ослепительные шелка и сияющее золото, кружили по комнате цветистыми хмельными облаками, сбиваясь в кучки для беседы и со смехом рассыпаясь.
Лидия осторожно скользила среди гостей, ее бледная кожа и прозрачная сорочка казались пятном простоты в вихре кричащих красок и богатства. Некоторые гости с любопытством разглядывали странную девушку, пробиравшуюся сквозь их веселье, однако быстро забывали о ней. Она была еще одним творением Белари, интригующим на вид, но не имеющим особенного значения. Их внимание всегда возвращалось к более важным сплетням и связям, мельтешившим вокруг. Лидия улыбнулась. Скоро, подумала она, вы меня узнаете. И выбрала место у стены, рядом со столом, нагруженным крошечными сандвичами, маленькими кусочками мяса и тарелками с крупной клубникой.
Лидия изучала толпу. Ее сестра была здесь, на другом конце комнаты, одетая в такую же прозрачную сорочку. Белари стояла в окружении знаменитостей и сеньоров; облаченная в зеленое, под цвет глаз, платье, она улыбалась и явно чувствовала себя непринужденно, даже без бронежилета, который в последнее время носила не снимая.
Вернон Уиер просочился за спину Белари, погладив ее по плечу. Лидия заметила, как та вздрогнула и смирилась, приготовившись терпеть его прикосновения. Интересно, как он мог этого не замечать? Возможно, ему доставляло удовольствие вызывать у людей отвращение. Обуздав эмоции, Белари улыбнулась Уиеру.
Лидия взяла со стола небольшую тарелочку с мясом. Сбрызнутое соком малины, мясо было сладким. Белари любила сладости, вроде клубники, которую сейчас ела на дальнем конце стола вместе с руководителем «Пендент энтертейнмент». Тяга к сладкому являлась одним из побочных эффектов тингла .
Заметив Лидию, Белари подвела к ней Вернона Уиера.
– Тебе нравится мясо? – спросила она с легкой улыбкой.
Лидия кивнула и доела кусочек.
Улыбка Белари стала шире.
– И неудивительно. У тебя вкус на хорошие ингредиенты.
Ее лицо раскраснелось от тингла . Лидия порадовалась, что вокруг люди. Приняв слишком много тингла , Белари вела себя странно и непредсказуемо. Однажды она натерла кожу Лидии давленой клубникой, а потом, в приступе эротических чувств, заставила Лидию с Нией слизывать сок друг с друга и довольно наблюдала за этим декадентским представлением.
Выбрав клубничину, Белари протянула ее Лидии.
– Вот, попробуй, только не запачкайся. Сегодня ты должна быть совершенством.
Глаза Белари блестели от возбуждения. Отогнав воспоминания, Лидия взяла клубнику.
Вернон разглядывал Лидию.
– Твоя?
Белари с нежностью улыбнулась.
– Одна из моих девочек-флейт.
Вернон встал на колени, чтобы изучить Лидию более внимательно.
– Какие у тебя необычные глаза.
Лидия застенчиво опустила голову.
– Я их заменила, – сказала Белари.
– Заменила? – Вернон посмотрел на нее. – Не изменила?
Белари улыбнулась.
– Мы оба знаем, что искусственным путем красоты не добьешься. – Она погладила бледно-золотистые волосы Лидии, довольно улыбаясь. – Когда она попала ко мне, у нее были прекраснейшие синие глаза. Как горные цветы. – Белари покачала головой. – Я их заменила. Они были красивы, но я хотела другого.
Вернон поднялся.
– Она потрясающая. Но ты красивей.
Белари ответила язвительной улыбкой.
– Поэтому ты хочешь подключить меня к «ТачСенс»?
Вернон пожал плечами.
– Белари, это новый рынок. С твоей реакцией ты можешь стать звездой.
– Я уже звезда.
Вернон улыбнулся.
– Однако «Ревиция» стоит дорого.
– Мы постоянно к этому возвращаемся, да, Вернон?
Вернон пристально посмотрел на нее.
– Я не хочу с тобой ссориться, Белари. Ты великолепна. Стоишь каждого пенни, потраченного на твою реконструкцию. Я никогда не видел лучшей актрисы. Но это «Пендент». Ты могла давным-давно выкупить свои акции, если бы не твое пристрастие к бессмертию. – Он смерил Белари холодным взглядом. – Если хочешь стать бессмертной, тебе придется подключиться к «ТачСенс». Мы уже видим значительный отклик на рынке. За этим будущее индустрии развлечений.
– Я актриса, а не марионетка. Я не хочу пускать кого-то в свое тело.
Вернон пожал плечами.
– Мы все платим цену за свою знаменитость. Если рынок смещается, нам приходится следовать за ним. Мы все пленники. – Он многозначительно посмотрел на Белари. – Особенно если желаем жить вечно.
Белари лукаво улыбнулась.
– Может быть. – Она кивнула Лидии. – Ступай. Время почти пришло. – И снова повернулась к Вернону. – Я хочу кое-что тебе показать.

Стивен дал ей пузырек за день до смерти. Лидия спросила, что это такое, янтарные капли в бутылочке размером с ее мизинец. Она шутливо улыбнулась подарку, но Стивен был серьезен.
– Свобода, – ответил он.
Она непонимающе покачала головой.
– Если захочешь, сможешь управлять своей жизнью. Тебе необязательно быть собачкой Белари.
– Я не ее собачка.
Стивен тряхнул головой.
– Если когда-нибудь захочешь сбежать, – он поднял пузырек, – выход здесь.
Он положил крошечную бутылочку на ее ладонь и сомкнул ее бледные пальцы. Бутылочку выдули вручную. Не в родительской ли мастерской, на мгновение задумалась Лидия.
– Мы маленькие люди, – сказал Стивен. – Здесь власть есть только у таких, как Белари. В других местах, в других частях света все иначе. Маленькие люди имеют значение. Но здесь, – он печально улыбнулся, – мы имеем власть только над своей жизнью.
Она начала понимать. Попробовала отпрянуть, однако Стивен крепко держал ее.
– Я не говорю, что ты этого хочешь, но однажды, возможно, у тебя появится такое желание. Возможно, ты решишь прекратить сотрудничество с Белари. Какими бы дарами она тебя ни осыпала. – Он мягко сжал ее руку. – Это будет быстро. И почти безболезненно. – И посмотрел ей в глаза со своей вечной мягкой, карей добротой.
Это был дар любви, пусть и непрошенный, и поскольку Лидия знала, что Стивен обрадуется, она кивнула и согласилась взять пузырек, чтобы спрятать его в своем убежище, на всякий случай. Она не догадывалась, что он уже выбрал свою смерть, что он нападет на Белари с ножом и почти преуспеет.

Никто не взглянул на девочек-флейт, которые появились на центральной сцене. Обычные диковинки, бледные ангелы, сплетенные в тесном объятии. Лидия прижалась губами к горлу сестры, чувствуя быстрый пульс под белой, белой кожей. Она ощущала пульсацию языком, пока искала крошечное отверстие в теле сестры. Ощущала влажное прикосновение языка Нии к собственному горлу, он вжимался в ее плоть, словно маленькая мышка в поисках убежища.
Лидия не шевелилась, ожидая, пока на них обратят внимание, спокойная, сосредоточенная на выступлении. Она почувствовала вдох Нии, почувствовала, как расширяются легкие в хрупкой грудной клетке. Лидия тоже вдохнула. Они начали играть, пробегая по открытым ладам плоти, сначала ноты Лидии, затем ноты Нии. Чистый звук, перемежавшийся вдохами, сочился из их тел.
Грустная мелодия стихла. Лидия переместила голову, вдохнула, повторила движение Нии, вновь прижавшей рот к плоти сестры. На этот раз Лидия целовала руку Нии, а та прижималась губами к изящной впадине между ключицами Лидии. Их тела выдыхали музыку, печальную, полую, как они сами. Ния выдыхала в Лидию, и воздух из ее легких скользил по костям Лидии, звеня чувствами, словно теплое дыхание одной сестры оживало в теле другой.
Гости умолкли. Тишина распространялась, словно круги от брошенного в тихий пруд камня, спеша от эпицентра, чтобы выплеснуться на дальние края зала. Все глаза обратились к бледным девочкам на сцене. Лидия почти физически ощущала на себе взгляды, голодные, полные желания. Ее руки скользнули под сорочку сестры, притягивая Нию ближе. Ладони Нии коснулись бедер Лидии, закрывая отверстия в теле-флейте. При виде их нового объятия толпа жадно вздохнула: шепот их желаний стал музыкой.
Руки Лидии подобрали мелодию к сестре, ее язык вновь коснулся горла Нии, пальцы пробежали по выступам позвонков, дотрагиваясь до кларнета, нажимая клавиши. Она выдохнула теплое облачко в сестру и почувствовала ответное дыхание. Звук Нии был глухим и печальным, собственные тона Лидии, более звонкие и высокие, контрастировали с ним, неторопливо рассказывая историю запретного прикосновения.
Они стояли обнявшись. Музыка их тел струилась, ноты соблазнительно переплетались, руки ласкали друг друга, извлекая причудливую волну звука. Неожиданно Ния сорвала с Лидии сорочку, пальцы Лидии сделали то же самое с сорочкой Нии. Теперь они были обнажены, бледные эльфийские создания музыки. Гости выдохнули, не приглушенные одеждой ноты зазвучали звонче. На телах девочек сияли музыкальные трансплантаты: кобальтовые отверстия в позвоночниках, сверкающие клапаны и клавиши из меди и слоновой кости испещряли тела-флейты, вмещавшие сотни всевозможных инструментов.
Губы Нии поднялись по руке Лидии. Из той хлынули ноты, яркие, словно брызги воды на солнце. Поры Нии источали песнь желания и греха. Объятие стало яростным, превратилось в танец страсти. Зрители подались ближе, возбужденные зрелищем, в котором обнаженная юность сплелась с музыкой.
Краем сознания Лидия замечала их внимательные глаза и раскрасневшиеся лица. Тингл  и представление делали свое дело. Она чувствовала, как растет температура в зале. Они с Нией медленно опустились на пол, сцепившись в эротичном, сложном объятии, с которым гармонировало нарастающее сексуальное напряжение их музыкального поединка. Годами они тренировались ради этого момента, этого тщательно спланированного сплетения гармонирующей плоти.
Мы занимаемся порнографией, подумала Лидия. Порнографией ради прибыли Белари. Уголком глаза она заметила лучившуюся удовольствием покровительницу, рядом с которой застыл потрясенный Уиер. Да, смотрите на нас, мастер Уиер, смотрите, какую порнографию мы исполняем , – а затем настал ее черед играть на сестре, и ее язык и руки коснулись клавиш Нии.
Это был танец соблазна и подчинения. У них были и другие танцы, соло и дуэты, одни целомудренные, другие непристойные, но для дебюта Белари выбрала этот. Сила музыки возрастала, она становилась все более дикой, стремилась к кульминации, а потом они с Нией лежали на полу, выдохшиеся, покрытые потом, – обнаженные близнецы, сплетшиеся в музыкальной похоти. Музыка их тел смолкла.
Вокруг никто не шевелился. Близнецы сохраняли позу, и Лидия ощущала соль на коже сестры. Свет померк, возвещая финал.
Зал взорвался аплодисментами. Вновь зажглись огни. Ния встала. Когда она помогала Лидии подняться на ноги, ее губы кривились в удовлетворенной улыбке. Видишь, словно говорили ее глаза, мы станем звездами. Лидия обнаружила, что тоже улыбается. Несмотря на утрату Стивена, несмотря на пытки Белари, она улыбалась. Восхищение зрителей омывало ее, словно бальзам удовольствия.
Они сделали реверанс перед Белари, как их учили, в первую очередь выказав почтение своей покровительнице и создательнице, богине-матери. Белари улыбнулась этому отрепетированному жесту и присоединилась к аплодисментам. Аплодисменты нарастали, и Ния с Лидией сделали реверансы всем сторонам света, после чего подобрали рубашки и покинули сцену, направляясь под надзором громадного Бурсона к своей госпоже.
Аплодисменты не стихали, пока они шли к Белари. В конце концов, по знаку Белари, на смену хлопкам пришла уважительная тишина. Белари улыбнулась гостям, положила руки на хрупкие плечи девочек и сказала:
– Дамы и господа, позвольте представить наших девочек-флейт.
Вновь разразились аплодисменты, последний льстивый залп, после чего гости начали разговаривать, обмахиваясь, ощущая распаленный девочками жар.
Белари прижала девочек-флейт к себе и прошептала:
– Вы хорошо выступили.
Затем осторожно обняла их.
Глаза Вернона Уиера блуждали по обнаженным телам Лидии и Нии.
– Ты превзошла себя, Белари, – сказал он.
В ответ Белари слегка наклонила голову. Теперь плечо Лидии сжимала рука собственника. Голос Белари не выдал ее напряжения, она говорила легко, как человек, довольный своим положением, но ее пальцы впились в кожу Лидии.
– Это мои лучшие.
– Выдающееся произведение искусства.
– Переломы костей обходятся дорого. Они ужасно хрупкие. – Белари нежно улыбнулась девочкам. – Они забыли, каково это – ходить без осторожности.
– Самые прекрасные вещи всегда хрупки. – Вернон прикоснулся к щеке Лидии. Она сдержалась и не отпрянула. – Очевидно, создать их было непросто.
Белари кивнула.
– Они устроены сложно. – Она провела по отверстиям в руке Нии. – На каждую ноту влияет не только положение пальцев на клавишах, но и то, как они прижимаются друг к другу или к полу, а также согнута рука или выпрямлена. Мы заморозили их гормональный уровень, чтобы они не росли, а затем начали создавать инструменты. Чтобы играть и танцевать, им требуется колоссальное мастерство.
– Как долго ты их тренируешь?
– Пять лет. Семь, если считать операции, с которых начался процесс.
Вернон покачал головой.
– И мы ничего о них не слышали.
– Ты бы все испортил. Я же собираюсь сделать их звездами.
– Мы сделали звездой тебя.
– И ты же меня уничтожишь, если я ошибусь.
– Значит, ты выпустишь их на рынок?
– Разумеется. – Белари улыбнулась. – Я сохраню контрольный пакет, но остальное продам.
– Ты разбогатеешь.
Белари снова улыбнулась.
– Более того, я обрету независимость.
Вернон искусно изобразил разочарование.
– Полагаю, это означает, что мы не подключим тебя к «ТачСенс».
– Полагаю, нет.
Напряжение между ними было осязаемым. Вернон, расчетливый, ищущий лазейку, – и противостоящая ему Белари, вцепившаяся в свою собственность.
Вернон прищурился.
Словно прочитав его мысли, Белари сказала:
– Они застрахованы.
Вернон грустно покачал головой.
– Белари, ты меня оскорбляешь. – Он вздохнул. – Думаю, я должен тебя поздравить. С такими подданными и таким богатством ты достигла намного большего, чем я считал возможным, когда мы познакомились.
– Мои слуги преданы мне, потому что я хорошо с ними обращаюсь. Они рады подчиняться.
– Твой Стивен бы с этим согласился? – Вернон кивнул на сладкое мясо в центре стола с закусками, сбрызнутое малиновым соком и украшенное ярко-зелеными листьями мяты.
Белари улыбнулась.
– О да, даже он бы согласился. Знаешь, когда Майкл и Рени собирались его готовить, он посмотрел на меня и сказал: «Спасибо». – Она передернула плечами. – Он пытался меня убить, но очень хотел доставлять удовольствие. В самом конце он сказал, что сожалеет и что лучшие годы его жизни прошли на службе у меня. – Белари театральным жестом смахнула слезу. – Не могу понять, как он мог любить меня и все-таки желать моей смерти. – Отвернувшись, она посмотрела на гостей. – Поэтому я подумала, что следует подать его на стол, а не выставлять в качестве предупреждения. Мы любили друг друга, хоть он и оказался предателем.
Вернон сочувственно пожал плечами.
– Очень многим не нравится феодальное устройство. Пытаешься им объяснить, что так жить намного безопасней, чем прежде, а они все равно протестуют и, – он многозначительно посмотрел на Белари, – иногда заходят еще дальше.
Белари дернула плечом.
– Ну, мои подданные не протестуют. Если не считать Стивена. Они меня любят.
Вернон улыбнулся.
– Как и все мы. В любом случае, подав его на стол, ты остудила пыл. – Он взял тарелку. – Твой вкус непогрешим.
Лидия слушала разговор с застывшим лицом. Посмотрела на тонко нарезанное мясо, потом на Вернона, отправившего кусочек в рот. Ее желудок перевернулся. Только выдержка позволила ей сохранить спокойствие. Вернон и Белари продолжили беседу, но Лидия могла думать лишь о том, что ела своего друга, который был к ней добр.
Гнев просочился в нее, наполняя пористое тело духом мятежа. Ей хотелось броситься на самодовольную покровительницу, но ярость была беспомощной. Она слишком слаба, чтобы причинить вред Белари. Ее кости слишком хрупки, телосложение слишком изящно. Белари сильная, а она слабая. Лидия стояла, дрожа от разочарования, а потом голос Стивена зашептал мудрые утешения в ее голове. Она может справиться с Белари. Бледная кожа Лидии вспыхнула от удовольствия.
Словно почувствовав это, Белари опустила глаза.
– Лидия, иди оденься и возвращайся. Я хочу представить вас с сестрой всем присутствующим, прежде чем мы выведем вас на публику.

Лидия прокралась к своему убежищу. Пузырек там, если только его не обнаружил Бурсон. При этой мысли у нее заколотилось сердце: что, если пузырек пропал, что, если прощальный подарок Стивена уничтожил монстр-невидимка? Она проскользнула по тускло освещенным служебным туннелям на кухню, ее тревога росла с каждым шагом.
В кухне кипела жизнь, слуги готовили новые блюда для гостей. Желудок Лидии перевернулся. Возможно, где-то на этих подносах были останки Стивена. Пылали печи, ревели духовки, а Лидия кралась сквозь суету, призрачный ребенок, жмущийся к стенам. Никто не обратил на нее внимания. Они слишком усердно трудились на Белари, выполняли ее приказы, бездумно, бессознательно. Настоящие рабы. Белари волновало только повиновение.
Лидия мрачно улыбнулась про себя. Если Белари любит повиновение, она с радостью совершит настоящее предательство. Рухнет на пол среди гостей госпожи, испортит момент триумфа Белари, посрамит ее и уничтожит надежды на независимость.
Лидия скользнула по сводчатому проходу в кладовую. Здесь царила тишина. Все были заняты сервировкой, носились, как собаки, чтобы накормить толпу Белари. Лидия брела среди припасов, мимо бочонков с маслом и мешков с луком, мимо огромных гудящих холодильников, в стальном нутре которых хранились говяжьи полутуши. Достигла широких, высоких стеллажей в конце кладовой и вскарабкалась по полкам с консервированными персиками, помидорами и оливками к верхним залежам бобовых. Отодвинула банку с чечевицей и пошарила внутри. Ощупывая рукой тесный тайник, на мгновение решила, что пузырек исчез, но тут пальцы сомкнулись на крошечной луковке из дутого стекла.
Она спустилась вниз, осторожно, чтобы не сломать кости, смеясь над собой, потому что теперь это вряд ли имело значение, и поспешила назад, через кухню, мимо занятых покорных слуг и дальше по служебным туннелям, навстречу собственной смерти.
Быстро шагая по темным проходам, она улыбалась, радуясь, что больше никогда не придется красться сквозь мрачные залы, прячась от аристократов. Свобода была в ее руках. Впервые за долгие годы она управляла собственной судьбой.
Бурсон внезапно вынырнул из теней, его черная кожа приобрела телесный оттенок. Он схватил Лидию и заставил остановиться. Ее тело напряглось. Она выдохнула, суставы скрипнули. Бурсон зажал запястья Лидии в массивном кулаке. Другой рукой поднял ее подбородок, изучая черные глаза своими воспаленными буркалами.
– Куда это ты собралась?
Он такой огромный, что можно принять его за глупца, подумала она. Медленная, раскатистая речь. Дикий звериный взгляд. Но в отличие от Белари он был наблюдательным. Задрожав, Лидия прокляла себя за глупость. Бурсон смотрел на нее, раздувая ноздри: он учуял страх. Заметил румянец на коже.
– Куда ты собралась? – снова спросил он. В его голосе слышалась угроза.
– Обратно на вечеринку, – прошептала Лидия.
– Где ты была?
Она попыталась пожать плечами.
– Нигде. Переодевалась.
– Ния уже пришла. Ты опаздываешь. Белари о тебе спрашивала.
Лидия не ответила. Развеять подозрения Бурсона было нечем. Она смертельно боялась, что он разожмет ее стиснутую руку и обнаружит стеклянный пузырек. Слуги утверждали, что солгать Бурсону невозможно. Он видит все.
Бурсон молча разглядывал ее, ожидая, пока она выдаст себя. Наконец произнес:
– Ты ходила в свое укрытие. – Он обнюхал ее. – Но не на кухню. В кладовую. – Улыбка обнажила острые крепкие зубы. – Наверх.
Лидия затаила дыхание. Бурсон не бросит загадку, пока не решит ее. Это в его генах. Звериные глаза пробежались по ее коже.
– Ты нервничаешь. – Он принюхался. – Потеешь. Боишься.
Лидия упрямо покачала головой. Крошечный пузырек в ладони был скользким, она боялась выронить его или шевельнуть рукой и привлечь к нему внимание. Бурсон притягивал ее к себе, пока их носы не соприкоснулись. Его кулак все сильнее стискивал запястья Лидии, и ей показалось, что они вот-вот сломаются. Монстр изучил ее глаза.
– Сильно боишься.
– Нет, – снова покачала головой Лидия.
Бурсон усмехнулся, в его смехе презрение смешалось с жалостью.
– Как ужасно знать, что в любой момент можешь сломаться. – Каменная хватка ослабла. Кровь хлынула в запястья Лидии. – Что ж, сохрани свой тайник. Я не выдам твой секрет.
Мгновение Лидия не могла понять, что он имеет в виду. Она стояла перед огромным начальником охраны, не в силах пошевелиться, а потом Бурсон раздраженно махнул рукой и скользнул обратно в тени. Его кожа сразу начала темнеть.
– Иди.
Лидия поковыляла прочь на спотыкающихся, ослабевших ногах. Она заставила себя двигаться, представляя глаза Бурсона, впившиеся в ее бледную спину. Интересно, следит ли он за ней или утратил интерес к безобидной тощей девочке-флейте, зверюшке Белари, которая прячется в чуланах, эгоистичной паразитке, из-за которой слуги сбиваются с ног.
Лидия изумленно покачала головой. Бурсон ничего не заметил. Бурсон, несмотря на всю свою оптимизацию, был слеп, он настолько привык внушать ужас, что уже не мог отличить страх от вины.

Новая стайка поклонников вилась вокруг Белари, люди, знавшие, что вскоре она станет независимой. Едва девочек-флейт выпустят на рынок, Белари обретет могущество, сравнимое с властью Вернона Уиера, и ее начнут ценить не только за собственные выступления, но и за открытые ею таланты. Лидия направилась к ней, зажав в кулаке пузырек свободы.
Ния стояла возле Белари и беседовала с Клэр Парановис из «Эс-кей нет». Девочка любезно кивала словам женщины, следуя наставлениям Белари: только вежливость, никакой заносчивости, всегда рады пообщаться, ничего не скрываем, но есть что рассказать. Так нужно вести себя с прессой. Если постоянно подкармливать их информацией, они не полезут глубже. Казалось, Нии по душе новая роль.
На мгновение Лидия ощутила укол сожаления, затем она оказалась рядом с Белари, и Белари улыбалась и представляла свою протеже мужчинам и женщинам, которые окружили ее с фанатичной преданностью. Мгуми Стори. Ким Сон Ли. Мария Блист. Такаши Ганди. Все новые имена, всемирное братство элиты средств массовой информации.
Лидия улыбалась и кивала, а Белари отмахивалась от протянутых рук, защищая свое хрупкое капиталовложение. Лидия вела себя как подобает, но в ее потной руке лежал пузырек, крошечное сокровище власти и судьбы. Стивен был прав. Маленькие люди могли управлять только своей смертью, да и то не всегда. Лидия смотрела, как гости поедают ломтики Стивена, нахваливая их сладость. Да и то не всегда.
Отвернувшись от толпы поклонников, она выбрала клубничину из пирамиды фруктов на столе с закусками. Обмакнула в крем и сахар, попробовала смесь вкусов. Выбрала еще одну клубничину, алую и нежную в ее тонких пальцах, сладкую оболочку заслуженной горькой свободы.
Большим пальцем вытащила из пузырька крохотную пробку и сбрызнула сочную клубничину драгоценными янтарными каплями. Интересно, будет ли больно – или все произойдет быстро? Вряд ли это имело значение, скоро она обретет свободу. Вскрикнет и упадет на пол, а гости отшатнутся, потрясенные утратой Белари. Белари будет унижена, более того, просто раздавлена – ведь по отдельности ее близнецы-флейты ничего не стоят. Она снова попадет в распутные руки Вернона Уиера.
Лидия смотрела на отравленную клубнику. Сладкая, думала она. Смерть должна быть сладкой. Девочка заметила, что Белари с нежной улыбкой следит за ней, без сомнения, довольная, что Лидия так же любит сладости, как и она сама. Лидия втайне улыбнулась, радуясь, что Белари увидит ее мятеж. Поднесла клубнику к губам.
Внезапно у нее возникла новая мысль.
На пороге смерти Лидия замерла, повернулась и предложила клубничину своей покровительнице.
Предложила в знак подчинения, с униженностью создания, которое полностью пребывает в чужой власти. Склонила голову и протянула на ладони бледной руки, призвав все свое мастерство, изображая преданную служанку, отчаянно желающую доставить Госпоже удовольствие. Затаила дыхание, забыв о зале, в котором находилась. Гости исчезли, разговоры смолкли. Воцарилась полная тишина.
Остались только Белари, клубничина и застывший момент восхитительной вероятности.

Люди из песка и шлака

– Недружественное движение! Проникновение в периметр! Проникновение в периметр!
Адреналин загудел в крови, я содрал с себя очки «Реакции погружения». Городской пейзаж, который я собрался было снести, исчез, сменившись множеством экранов мониторного зала, отражающих места горных работ компании «СесКо». На одном из экранов тянулся красный фосфоресцирующий след нарушителя – горячая отметка, как след крови, расплесканной на пути к «Карьеру-8».
Яак уже выбежал из зала, я тоже поспешил за снаряжением.
Яака я догнал в кладовой, где он брал «ТС-101» со слэшбэнгами и натягивал на татуированное тело экзоскелет. Он перехлестнул могучие плечи патронташами хирургических пакетов и побежал к внешним люкам. Я застегнул собственный экзоскелет, взял из оружейной стойки «сто первый», проверил заряд и направился следом.
Лиза уже сидела в электролете, турбины его взвыли, как баньши, когда раздалась диафрагма люка. Часовые кентавры направили на меня свои «сто первые», потом остыли, когда в их наголовные дисплеи поступила информация «свой-чужой». Я побежал по бетону, и кожу покалывало от порывов ледяного монтанского ветра и потока от реактивных двигателей «Хентаса Марк-V». Облака наверху горели оранжевым от шахтерских ботов «СесКо».
– Чен, давай! Шевелись! Шевелись! Шевелись!
Я нырнул в люк охотника, и корабль взмыл в небо. Его мотнуло, меня бросило на переборку, «Хентасы» завертелись быстрее, и охотник устремился вперед. Люк закрылся, вой ветра стал тише.
Я пробрался вперед к полетному кокону и всмотрелся поверх плеч Яака и Лизы в лежащий внизу ландшафт.
– Хорошо поиграли? – спросила Лиза.
– Я почти выиграл, – нахмурился я. – Добрался уже до Парижа.
Мы вырвались из туманов над водосборными озерами, пройдя в дюймах над водой, и вышли к дальнему берегу. Охотник вильнул – программа ухода от столкновений дернула нас прочь от неровностей местности. Лиза перехватила управление у компьютера и вернула корабль к полету над почвой, настолько низко, что можно было бы, высунув руку, скользнуть кончиками пальцев по острой щебенке, над которой мы пролетали со свистом.
Взвыли сигналы тревоги, Яак их заглушил, а Лиза увела охотника ниже. Впереди поднимался террикон. Мы вспахали его склон и спланировали в следующую долину. Двигатели затрясло – Лиза вывела их на пределы мощности. Мы перемахнули другой террикон; впереди до самого горизонта тянулся изрезанный ландшафт разрабатываемых гор. Мы снова нырнули в туман и пронеслись на бреющем еще над одним водосборным озером, оставив на густых золотых водах резкий кильватерный след.
Яак всмотрелся в экраны охотника:
– Есть, нашел. – Он осклабился. – Движется, но медленно.
– Контакт через одну минуту, – доложила Лиза. – Никаких контрмер не принимает.
Я смотрел на экраны слежения, отображавшие нарушителя. На них выводились в реальном времени данные со спутников «СесКо».
– Даже не замаскировался. Можно было бы мини-атомную на него пустить с базы, если знали, что он не собирается прятаться.
– Могли спокойно доиграть, – сказала Лиза.
– Еще можем хлопнуть, – предложил Яак.
Я покачал головой:
– Нет, давай сперва посмотрим. Если его испарить, там ничего не останется, а Бунбаум захочет знать, зачем мы брали охотника.
– Тридцать секунд.
– А ему плевать, не брал ли кто-нибудь охотника для увеселительной поездки на Канкун.
Лиза пожала плечами:
– Я хотела поплавать. Или вырвать вам коленные чашечки.
Охотник запрыгал через новую гряду терриконов. Яак всмотрелся в монитор.
– Цель уходит. По-прежнему медленно, достаем.
– Пятнадцать секунд до сброса, – сообщила Лиза.
Она отстегнула ремни и переключила корабль на программное управление. Охотник взмыл вверх, мы все бросились к люку. Автопилот отчаянно рванулся прочь от острых пиков скал под брюхом.
Мы вывалились из люка, один, второй, третий, падая, как Икары. Врезались в землю на скорости сотен километров в час. Экзоскелеты разлетелись, как стекло, взметнувшись в небо листьями, осколки сыпались вокруг – черные металлические лепестки, поглощающие излучение радара и тепловых детекторов противника, а мы еще прокатились по глинистой щебенке и остановились в ее открытых неровностях.
Охотник перелетел террикон, «Хентасы» взвыли – пылающая цель. Я вскочил и бросился к террикону, разбрызгивая желтую глину хвостов и лоскуты желтушного снега. Позади лежал с раздавленными руками Яак. Отметки экзоскелета отметили путь, где он катился, – длинные полосы черного мерцающего металла. Лиза лежала в сотне ярдов в стороне, бедренная кость торчала из ляжки белеющим восклицательным знаком.
Я добежал до вершины террикона и заглянул в долину. Ничего.
Подстроил увеличение шлема. Подо мной были монотонные склоны щебенки из хвостов. На склонах – валуны, некоторые размером с наш корабль, потрескавшиеся, разбитые мощной взрывчаткой, чередуясь с неровным сланцем и тонкой пылью расходных материалов от работ «СесКо».
Рядом со мной оказался Яак, через секунду Лиза. Штанина летного костюма разорвана и окровавлена. Лиза стерла грязь с лица и съела ее, рассматривая долину внизу.
– Есть что?
Я покачал головой:
– Ничего. Ты как?
– Чистый перелом.
– Там! – показал Яак.
В долине что-то бежало, спугнутое охотником. Оно скользило вдоль неглубокого ручья, вязкого от кислоты хвостов. Корабль гнал это существо к нам. И ничего. Ни ракетного огня. Ни расплавленного шлака. Только бегущее существо. Масса перепутанных волос. Четвероногое. Заляпанное грязью.
– Что-то биотехнологическое? – предположил я.
– Рук нет, – тихо сказала Лиза. – Никакой вообще аппаратуры.
– Какой псих станет делать биоробота без рук? – буркнул Яак.
Я оглядел ближайшие терриконы:
– Может, подсадная утка?
Яак проверил данные сканирования, полученные от более агрессивных приборов охотника.
– Не думаю. Можем поднять охотника повыше? Хочу оглядеться.
По команде Лизы охотник поднялся выше, предоставляя своим сенсорам более широкий обзор. Вой турбин стал тише.
Яак подождал, пока в наголовный дисплей придут новые данные.
– Нет, ничего. И никаких новых сигналов тревоги от станций периметра. Мы одни.
Лиза покачала головой:
– Все-таки надо было сбросить на него с базы мини-атомную.
Там, в долине, отчаянный бег биоробота замедлился до рыси. Вроде бы он не подозревал о нашем присутствии. Теперь, поближе, можно было разглядеть его форму: мохнатое четвероногое с хвостом. Шнуры шерсти свисали с ляжек, словно украшения, отягощенные комьями глины. Вокруг ног остались потеки от водосборных прудов, будто это создание вброд переходило реки мочи.
– Довольно мерзкий биоробот, – сказал я.
Лиза приложила приклад к плечу:
– Сейчас станет биотрупом.
– Стой! – сказал Яак. – Не надо его плавить.
Лиза раздраженно обернулась:
– Ну, что еще?
– Это совсем не биоробот, – прошептал Яак. – Это собака.
Он вдруг встал и запрыгал по склону холма, прямо через щебенку, к этому животному.
– Погоди! – крикнула Лиза, но Яак уже полностью раскрылся и мчался размытой полосой на полной скорости.
Животное взглянуло на Яака, летящего с воплями вниз по склону, повернулось и бросилось бежать. Но потерпело фиаско – Яак догнал собаку через полминуты.
Мы с Лизой переглянулись.
– Ну да, – сказала она. – Для биоробота невероятно медленно. Я видала кентавров порезвее.
Когда мы поравнялись с Яаком и животным, Яак загнал его в пологую расселину. Оно стояло посреди канавы медленно текущей воды, трясясь, завывая и скаля зубы на нас, окруживших его. Зверь попытался прорваться в обход, но Яак легко пресек эту попытку.
Вблизи животное выглядело еще более жалким, чем казалось издали, – добрых тридцать кило рычащей чесотки. Лапы изрезаны и окровавлены, клочья меха вырваны, под ними гниющие химические ожоги.
– Черт меня побери! – выдохнул я, глядя на животное. – И правда похоже на собаку.
Яак усмехнулся:
– Это как динозавра живого найти.
– Как эта штука могла здесь жить? – Лиза обвела рукой горизонт. – Тут нечем питаться. Наверняка модифицированная. – Она пригляделась пристальнее, потом посмотрела на Яака. – Ты уверен, что у периметра ничего нет? Что это не какая-то приманка?
Яак покачал головой:
– Ничего. Ну вот ни проблеска.
Я подался ближе. Животное оскалило зубы в гримасе ненависти.
– Здорово потрепанная тварь. Может, и правда настоящая.
– Ага, я видал настоящую в зоопарке. И говорю вам, что это собака.
Лиза замотала головой:
– Не может быть. Она бы сдохла сразу же.
Яак только усмехнулся и покачал головой:
– Как видишь. Посмотри на нее.
Он протянул руку – отвести шерсть с морды зверя, показать нам его пасть.
Животное бросилось и всадило зубы ему в руку, стало ее трясти, рыча, а Яак смотрел на это создание, закусившее его плоть. Оно мотало головой, стараясь оторвать Яаку руку. Морду и зубы измазало струйками крови – это клыки нашли артерии Яака.
Яак засмеялся, кровь перестала течь.
– Черт, поглядите-ка! – Он поднял руку и полностью вытащил зверя из потока. С шерсти капало. – Я себе зверушку завел.
Пес повис на руке Яака, как на суку. Попытался и дальше трепать руку, но без опоры получалось плохо. Даже Лиза улыбнулась.
– Жуткий должен быть облом – проснуться и обнаружить, что ты уже в конце своей эволюционной кривой.
Пес рычал, не намереваясь отпускать врача. Яак засмеялся, достал мономолекулярный нож.
– Держи, собачка.
Он отрезал себе руку, оставив ее в пасти озадаченной собаки. Лиза склонила голову набок:
– Думаешь, мы можем на нем как-то заработать?
Яак смотрел, как пес гложет его отрезанную руку.
– Где-то я читал, что собак использовали для еды. Интересно, каковы они на вкус.
Я проверил время на наголовном дисплее. Мы уже час убили на упражнение, за которое нам явно никаких бонусов не будет.
– Забирай свою собаку, Яак, и давай в охотника. Все равно мы ее есть не станем, пока не поговорим с Бунбаумом.
– Он объявит ее собственностью компании, – буркнул Джек.
– Да, так оно обычно и бывает. Но все равно мы должны доложить. Можем сохранить доказательство, раз мы его не подорвали.
На ужин мы ели песок. За стенами бункера охраны сновали туда-сюда шахтные роботы, вкапываясь все глубже в землю, превращая ее в месиво хвостов с серной кислотой, оставляемое в открытых водоемах, когда вскрываются грунтовые воды, или складируемое в тысячефутовые терриконы. Приятно было слышать эти машинки, как они суетятся целый день. Только ты, и эти боты, и прибыль, и если ничего не взорвут, пока ты на дежурстве, это всегда плюс.
После ужина мы сели в кружок и стали заострять Лизе кожу, вставляя вдоль конечностей лезвия, так что она со всех сторон стала выглядеть как бритва. Лиза подумывала даже о мономолекулярных лезвиях, но с ними слишком легко случайно отнять себе конечность, а мы и без того теряем достаточно много частей тела. Такой фигней пусть занимаются те, кому работать не надо: эстеты из Нью-Йорка и Калифорнии.
У Лизы был комплект «ДермДекора» для заострения. Она его купила в последний наш отпуск и потратилась здорово – вместо того, чтобы покупать дешевые подделки, которые потом вылезают. Мы резали ей кожу до костей и вставляли лезвия. Один наш друг из Лос-Анджелеса говорил, что недавно устраивал вечеринки «ДермДекора», где гости украшали себя кто как хочет и помогали друг другу, доставая до труднодоступных мест.
Лиза делала мне светящийся позвоночник – приятный след лимонных «посадочных» огней от копчика до основания черепа, так что я, в свою очередь, помогал ей с удовольствием, но Яак, который все свои модификации устанавливал в старомодной мастерской тату и пирсинга на Гавайях, был доволен меньше. Несколько раздражающая работа, потому что все раны на Лизе стремились тут же закрыться и лезвие не успеваешь вставлять, но в конце концов мы приспособились, и через час она уже выглядела отлично.
Закончив украшать Лизу спереди, мы сели в кружок и покормили ее. У меня была миска глины с хвостами, которую я постепенно влил Лизе в рот, чтобы ускорить процесс интеграции. В паузах между глотками мы наблюдали за собакой. Яак соорудил ей клетку в углу нашей общей комнаты, и там она лежала, как мертвая.
– Я проверила ДНК животного, это и правда собака, – сказала Лиза.
– Бунбаум поверит?
Она посмотерла на меня неприязненно:
– Ты о чем?
Я засмеялся. В «СесКо» ответчиков тактической защиты считают быстрыми, гибко реагирующими на угрозы и смертоносными, но на самом деле наша стандартная процедура всегда одинакова: хлопнуть нарушителя атомным зарядом, остатки расплавить в шлак, чтобы ничего не выросло, – и на пляж в отпуск. Мы независимы, нам доверяют тактические решения, но «СесКо» ни за что не поверит, что солдаты шлака нашли у себя в горах хвостов собаку.
Лиза кивнула:
– Он хотел узнать, как, черт побери, собака могла здесь выжить. Потом захотел узнать, почему мы ее раньше не поймали. За что он нам вообще платит. – Она рукой отвела от лица короткие светлые волосы. – Надо было ее зашлаковать на месте.
– Так что он хочет, чтобы мы сделали?
– В руководстве не предусмотрено. Он перезвонит.
Я разглядывал неподвижное животное.
– Интересно мне, как она выжила. Собаки ведь мясо едят?
– Может, кто-нибудь из инженеров подкармливал. Как вот Яак.
– Не думаю, – качнул головой Яак. – Эта скотина отрыгнула мою руку, после того как сожрала. – Он покрутил обрубком, где быстро отрастала новая. – Вряд ли мы для нее съедобны.
– Но ведь мы-то ее съесть можем? – спросил я.
Лиза засмеялась, глотая ложку хвостов.
– Мы все можем съесть. Вершина пищевой цепи.
– Странно, что она нас не может.
– У тебя в крови свинца и ртути больше, чем приходилось получать любому животному до эпохи жукотеха.
– А чем это плохо?
– Было когда-то ядом.
– ЧуднУ.
– Как бы я не сломал эту штуку, когда сажал ее в клетку. – Он серьезно посмотрел на собаку. – Не шевелится, как раньше. И когда я ее туда запихивал, что-то хрустнуло.
– И что?
– Не похоже, что там оно заживает. – Собака выглядела несколько потрепанной. Лежала тихо, а бока ходили, как кузнечные меха. Глаза полуоткрыты, но вроде бы ни на кого из нас не смотрели. Когда Яак сделал внезапное движение, она дернулась, но не встала и даже не зарычала. – Никогда не думал, что животное может быть таким непрочным.
– Так ведь и ты непрочный. Подумаешь, удивил.
– Да, но я только пару косточек ей сломал, и ты посмотри. Лежит и тяжело дышит.
Лиза задумчиво нахмурилась.
– Не выздоравливает. – Она неуклюже встала и подошла посмотреть. Голос у нее был взволнованный. – В самом деле собака. Вот когда-то и мы так были, недели уходили на выздоровление. Одна сломанная кость – и все.
Она просунула в клетку усаженную лезвиями руку и слегка порезала собачью голень. Выступила кровь и не остановилась, а продолжала течь. Только через несколько минут она стала сворачиваться. Собака лежала неподвижно и тяжело дышала, явно обессилевшая.
Лиза засмеялась.
– Трудно поверить, что мы жили достаточно долго, чтобы развиться из вот такого. Если ей ноги отрезать, они не отрастут. – Она склонила голову набок. – Хрупкая, как камень. Разломишь– и уже не срастется. – Она погладила спутанную шерсть животного. – Ее так же легко убить, как охотника.
Загудел коммуникатор, Яак отошел ответить.
Мы с Лизой смотрели на собаку – маленькое окошко в нашу предысторию.
Джек вернулся:
– Бунбаум сюда посылает биолога, взглянуть.
– Биоинженера, – поправил я.
– Нет, биолога. Бунбаум говорит, это которые животных изучают.
Лиза села. Я проверил ее лезвия, не выбила ли она случайно какое-нибудь.
– Это же тупиковая работа!
– Наверное, они выращивают животных из ДНК. Изучают, что они делают – поведение там, все дела.
– И кто их нанимает?
Яак пожал плечами:
– В «По фаундейшн» три таких в штате. Происхождением жизни ребята занимаются. Вот они сюда этого и посылают. Муши-как-то-там. Имя не расслышал.
– Происхождение жизни?
– Ага. Причина, по которой мы функционируем, почему вообще живые. Такая вот фигня.
Я влил Лизе в рот пригоршню глины с хвостами, она благодарно кивнула.
– От глины и функционируем, – сказал я.
Яак кивнул на собаку:
– Она не от глины.
Мы все посмотрели на собаку.
– Да, с ней непонятно.
Лин Мушарраф был приземистым мужиком с черными волосами и крючковатым носом, господствующим над равниной лица. Кожу себе он изрезал круговыми узорами светящихся имплантов и потому, когда выпрыгнул из своего чартерного гибрида, пылал кобальтовыми спиралями.
Кентавры озверели от присутствия постороннего и приперли его чуть ли не к стенке его корабля. Проверяли его и его набор ДНК, обнюхивая, гоняя сканеры над его чемоданом, держа его светящееся лицо под прицелом «сто первых» и порыкивая.
Я дал ему еще минуту попотеть и только после этого отозвал их. Кентавры, кружа и ругаясь, отступили, но шлаковать его не стали. У Мушаррафа вид был ошарашенный – его можно понять. Кентавры – твари страшноватые, больше человека и гораздо быстрее. Модификаторы поведения добавили им злобности, инъекции по улучшению разумности дали достаточно интеллекта, чтобы работать с военной техникой, а базовая реакция «бей или беги» со временем настолько сместилась, что они не знают иного способа ответа на угрозу, кроме атаки. Я видел, как наполовину сожженный кентавр разорвал человека на части голыми руками, а потом подключился к атаке на укрепление врага, теми же голыми руками растаскивая литой каркас. Таких тварей хорошо иметь за спиной, когда начинает лететь шлак.
Я вывел бедолагу из этой наседающей группы. У него на затылке поблескивал целый пакет дополнений памяти: толстая труба извлечения данных, подключенная непосредственно к мозгу, и никакой защиты от удара. Кора, если что, потом отрастет обратно, но уже не будет прежней. Лишь взгляднув на эти три плавника интеллекта, свисающие с затылка, можно было сразу сказать: типичная лабораторная крыса. Сплошь мозги и никаких инстинктов выживания. Я бы навесные усилители памяти не стал в голову втыкать даже за тройной бонус.
– У вас собака? – спросил Мушарраф, когда мы отошли от кентавров подальше.
– Мы так думаем.
Я привел его в бункер, мимо оружейных стоек и весовой, в общую комнату, где поместили собаку. Собака проследила за нами взглядом – наиболее активное ее движение с того момента, как Яак посадил ее в клетку.
Мушарраф застыл на месте.
– Поразительно!
Он присел перед клеткой зверя и отпер дверцу. Протянул пригоршню шариков. Собака с трудом встала. Мушарраф подался назад, давая ей место, и собака пошла за ним, напряженно, настороженно, обнюхивая след шариков. Сунула морду в его коричневую ладонь, пофыркивая и пожирая шарики.
Мушарраф посмотрел на нас.
– И вы нашли это животное в ямах с хвостами?
– Верно.
– Замечательно!
Собака доела шарики и стала обнюхивать руку, нет ли там еще. Мушарраф засмеялся и встал.
– Нет, сейчас больше нет.
Он открыл набор для анализа ДНК, вытащил иглу забора образцов и воткнул в собаку. Полая камера стала заполняться кровью.
Лиза, глядя на это, спросила:
– Вы с ней разговариваете?
Мушарраф пожал плечами:
– Привычка.
– Но она же не разумна?
– Нет, но голоса слышать ей приятно.
Камера заполнилась. Он вытащил иглу, отсоединил камеру и вложил в футляр комплекта. Проснулись программы анализа, заморгали, и с легким шипением вакуума кровь исчезла во внутренностях прибора.
– Откуда вы знаете?
Мушарраф пожал плечами:
– Это же собака. Им свойственно.
Мы нахмурились. Мушарраф стал запускать анализы, немелодично гудя себе под нос. Прибор анализа ДНК мигал и попискивал. Лиза наблюдала за его действиями, явно досадуя, что «СесКо» послала лабораторную крысу проверять уже сделанную ею работу. Ее раздражение легко понять: такой анализ ДНК и кентавр мог бы проделать.
– Я поражен, что вы нашли у себя в ямах собаку, – вполголоса сказал Мушарраф.
– Мы хотели ее расплавить, но Бумбаум не позволил бы.
Мушарраф посмотрел на нее:
– Как это деликатно с вашей стороны.
– Приказ, – пожала плечами Лиза.
– И все же уверен, что ваше термально-импульсное оружие очень вас соблазняло. Как прекрасно с вашей стороны было не расплавить голодающее животное!
Лиза подозрительно скривилась. Я заволновался, не разорвет ли она сейчас Мушаррафа на части. Она достаточно злая без того, чтобы выслушивать нечто, сказанное покровительственным тоном. Блоки памяти на затылке биолога представляли собой жуть до чего соблазнительную цель: один шлепок – и нет лабораторной крысы. Интересно, хватится ли придурка кто-нибудь, если бросить его в водосбор. Биолог, боже ж ты мой.
Мушарраф вернулся к своему анализатору, не подозревая об опасности.
– Вы знаете, что когда-то в прошлом люди считали, что должны сочувствовать всем живым существам на земле? Не только себе самим, но вообще всем живым существам?
– И что?
– Хотел бы надеяться, что у вас хватит сочувствия к глупому ученому, чтобы не рвать меня сегодня на части.
Лиза рассмеялась, Мушарраф сказал, ободрившись:
– Действительно потрясающе, что вы нашли такой образец среди своих шахтных разработок. Я о живом экземпляре не слышал уже лет десять или пятнадцать.
– Я один видел в зоопарке, – сказал Яак.
– Да, в зоопарке им как раз место. И в лабораториях, конечно. Они все еще дают нам полезные генетические данные.
Он изучал результаты анализа, кивая сам себе в такт пробегающей по экрану информации.
Яак улыбнулся:
– Кому нужны животные, если можно есть камни?
Мушарраф начал паковать свой анализатор.
– Жукотех. Совершенно верно. Мы превзошли царство животных. – Он застегнул футляр анализатора и кивнул нам всем. – Что ж, это было очень поучительно. Спасибо, что допустили меня к вашему образцу.
– Вы его с собой не заберете?
Мушарраф от неожиданности застыл на месте.
– О нет. Вряд ли.
– Так это не собака?
– О нет, со всей определенностью, настоящая собака. Но что мне, во имя неба, с ней делать? – Он поднял флакон с кровью. – Мы взяли ДНК. Живую собаку вряд ли имеет смысл держать. Очень дорого, знаете ли, поддерживать в ней жизнь. Изготовление базовой органической провизии требует значительных усилий. Чистые залы, воздушные фильтры, специальные лампы. Воссоздание сети жизни – вещь непростая. Куда проще себя от нее освободить, чем пытаться ее воспроизвести. – Он глянул на собаку. – К несчастью, этому нашему другу не выжить в среде жукотеха. Черви его переварят так же быстро, как все прочее. Чтобы получить животное, надо изготавливать его с нуля. И если подумать, какой в этом смысл? Получить биоробота без рук?
Он засмеялся и пошел к своему кораблю.
Мы переглянулись. Я побежал за доктором и догнал его возле люка, ведущего на полосу. Он готов был его открыть.
– Ваши кентавры теперь меня знают?
– Да, вас определили как своего.
– Это хорошо.
Он раскрыл диафрагму люка и вышел на холод.
Я двинулся за ним.
– Постойте! Что нам с ней делать?
– Вы про собаку? – Ученый влез в корабль и начал пристегиваться. Вокруг нас ревел ветер, жаля лицо крошкой из куч хвостов. – Верните обратно в ямы. Или можете съесть, наверное. Я так понимаю, что это деликатес. Существуют рецепты для приготовления животных. Требуют некоторого времени, но результаты совершенно экстраординарные.
Пилот Мушаррафа начал раскручивать турбины.
– Вы шутите?
Мушарраф пожал плечами и крикнул, перекрывая шум двигателей:
– А вы попробуйте! Еще один элемент нашего наследия, отмерший в эпоху жукотеха!
Он задернул дверь полетного кокона, запечатав себя внутри. Турбины взвыли сильнее, пилот махнул мне, требуя осободить поток, и корабль медленно поднялся в небо.
Лиза и Яак не могли договориться, что делать с собакой. У нас были свои протоколы для решения конфликтов– племя убийц, без них мы бы не выжили. Обычно мы приходили к консенсусу, но иногда вступали в конфликт и каждый держался своей позиции – после этого мало что можно было сделать, кроме смертоубийства. Лиза и Яак стояли на своем, и через пару дней перебранок, с угрозами Лизы сварить эту тварь ночью, когда Яак отвернется, мы наконец-то решили проголосовать. Мой голос должен был внести ясность.
– А я говорю, съедим, – сказала Лиза.
Мы сидели в зале мониторов, разглядывая спутниковые снимки гор хвостов и инфракрасные пятна шахтных ботов, вкапывающихся в землю. В одном углу лежал в своей клетке предмет нашей дискуссии – его приволок туда Яак в надежде повлиять на результат. Сам Яак повернулся на стуле, отвлекаясь от карт.
– А я думаю, сохраним. Это круто, ну, по-старинному, да? У кого сейчас есть настоящая собака?
– А кому нужны эти хлопоты? – возразила Лиза. – Давай лучше настоящее мясо попробуем.
Бритвами она провела полосу себе на предплечье, мазнула пальцем кровавые бусины и попробовала на вкус. Рана закрылась.
Они оба смотрели на меня, я смотрел на потолок.
– Вы уверены, что сами решить не можете?
Лиза улыбнулась:
– Брось, Чен. Тебе решать. Находка-то групповая. Яак ведь не обидится? Не обидишься, Яак?
Тот посмотрел на нее нехорошо.
Я взглянул на Яака.
– Не хочу, чтобы корм для собаки шел за счет бонусов нашей группы. Мы же договорились потратить их на новую «Реакцию погружения». Старая мне жуть как надоела.
Яак пожал плечами:
– Меня устраивает, могу платить из своих. Не буду себе финтифлюшек накупать.
Я откинулся на кресле – ответ был неожиданный. Посмотрел на Лизу:
– Ладно, раз Яак хочет сам платить за нее, думаю, можно оставить.
Лиза уставилась на меня, не веря своим ушам.
– Но мы могли бы ее сварить!
Я посмотрел на собаку в клетке. Она тяжело дышала.
– Это как иметь свой зоопарк. Мне даже нравится.
Мушарраф и «По фаундейшн» взялись снабжать нас гранулами корма для собаки, а Яак нашел в какой-то старой базе данных информацию, как закрепить сломанные кости. И купил водяной фильтр, чтобы собака могла пить.
Я считал, что принял удачное решение, возложив издержки на Яака, однако не предвидел сложности нахождения в бункере немодифицированного организма. Собака обгадила весь пол, а иногда отказывалась от пищи и ее вдруг тошнило без всякой причины, и выздоравливала она медленно, так что мы все оказались в сиделках у этой твари, лежащей у себя в клетке. Я все ждал, что Лиза как-нибудь ночью свернет ей шею, но она, хотя и ворчала, собаку не прикончила.
Яак пытался действовать как Мушарраф – разговаривал с собакой. Лазил по библиотекам и читал о собаках прежних времен.
Как они бегали стаями.
Как люди их разводили.
Мы пытались сообразить, что это за порода, но не особенно сузили круг гипотез, а потом Яак выяснил, что все собаки могли друг с другом скрещиваться, так что можно было лишь предполагать, что это большая овчарка с головой, быть может, от ротвейлера и примесью еще каких-то собачьих – волка там, койота или еще кого.
Яак думал, что в ней присутствует койот, потому что считалось, что они хорошо адаптируются, а наша собака, кто бы она ни была, умеет адаптироваться, раз выжила среди ям с хвостами. У нее нет наших усилений, и все равно она жила среди кислотных отходов. Даже на Лизу это произвело впечатление.

Я ковровой бомбардировкой накрывал Антарктических Сепаратистов, пикируя низко, гоня этих паразитов все дальше и дальше вдоль ледяного поля. Если повезет, то всю их деревню выгоню на остаточный шельф и утоплю прежде, чем они поймут, что происходит.
Я снова нырнул, атакуя с бреющего полета, и ушел, вращаясь, от ответного огня.
Это было достаточно увлекательно, но в основном как способ убить время между настоящими бомбежками. Новую «Реакцию погружения» считают не хуже аркад – полное погружение и обратная связь, – и перенести ее можно на что угодно. Случилось, что люди настолько уходили в нее, что приходилось их внутривенно подпитывать, или они просто засыхали, погрузившись в игровой процесс.
Я готов был уже потопить целую кучу беженцев, но тут Яак позвал:
– Идите сюда! Вы должны это видеть!
Я сорвал с себя очки и бросился в зал мониторов, чувствуя адреналин.
Посреди зала стоял Яак с собакой и улыбался.
Лиза влетела через секунду:
– Что случилось?
Ее глаза бегло осматривали карты местности, она была готова к кровопролитию.
Яак улыбнулся от уха до уха:
– Смотрите. – Повернувшись к собаке, он протянул ей руку: – Дай лапу.
Собака села на задние лапы и серьезно протянула переднюю. Яак, ухмыляясь, пожал эту лапу и бросил собаке гранулу корма, потом повернулся к нам и поклонился.
Лиза нахмурилась.
– А ну, еще раз. – Яак пожал плечами и повторил представление. – Она думает?
Яак пожал плечами:
– Вот уж не знаю. Ее можно заставить выполнять номера – в библиотеках полно таких номеров. Они обучаемы. Не как кентавр или что другое, но их можно обучить фокусам, и если они определенной породы, то могут делать и кое-что посложнее.
– Что, например?
– Некоторые обучены атаковать. Или искать взрывчатку.
Лиза заинтересовалась:
– И атомные заряды?
– Наверное, – пожал плечами Яак.
– Можно мне попробовать? – спросил я.
Яак кивнул:
– Давай, если хочешь.
Я подошел к собаке и протянул руку:
– Дай лапу.
Она выставила лапу, я невольно ощетинился. Как будто сигналы посылаешь инопланетянам. В смысле, ожидается, что биоробот или обычный робот будет делать то, что ты ему говоришь. Кентавр, пойди взорвись. Найди силы противника. Вызови подкрепление. Гибридные корабли тоже таковы. Что скажешь, то и сделают. Но они ведь так задуманы.
– Покорми ее, – сказал Яак, давая мне гранулу корма. – Полагается кормить, когда она выполняет правильно.
Я протянул гранулу. Ладони коснулся длинный розовый язык.
Я снова протянул руку.
– Дай лапу.
Собака дала лапу. Мы обменялись рукопожатием, янтарные глаза смотрели на меня серьезно и печально.
– Жуть какая-то, – сказала Лиза. Я поежился, кивнул, отступил назад.
Собака проводила меня глазами.
В эту ночь я лежал в койке и читал. Свет я погасил, горела только поверхность книги, подсвечивая спальню слабой зеленой аурой. Поблескивали на стенах предметы искусства, купленные Лизой: бронзовая подвеска, изображающая взлетающего феникса, вокруг него – стилизованные языки пламени. Японская гравюра на дереве Фудзиямы, еще одна – деревня под толстым слоем снега. Фотография нас троих в Сибири после кампании на Полуострове – мы улыбаемся, живые посреди гор шлака.
В комнату вошла Лиза. Ее лезвия поблескивали в тусклом свете моей книги – зеленые вспышки, очерчивающие на ходу контуры ее конечностей.
– Что читаешь?
Она разделась и легла со мной в постель.
Я поднял книгу и прочел вслух:

Ударь меня ножом – кровь не пойдет. 
Трави меня газом – не вдохну. 
Коли, стреляй, полосуй, дави, 
я проглотил 
науку, я Бог. 
Одинокий. 

Я закрыл книгу, и свет ее погас. В темноте зашуршала простыней Лиза.
Глаза привыкли к темноте – Лиза смотрела на меня.
– «Мертвец»?
– Из-за собаки, – сказал я.
– Мрачное чтиво.
Она коснулась моего плеча. Теплая рука с погруженными лезвиями, слегка защемившими мне кожу.
– Когда-то мы были как эта собака, – сказал я. – Жалкое зрелище.
– Страшно подумать.
Какое-то время мы лежали тихо. Потом я спросил:
– Ты когда-нибудь думала, что бы с нами случилось, не будь у нас науки? Не будь у нас наших больших мозгов, и жукотеха, и стимуляции клеток, и…
– И всего, что делает нашу жизнь хорошей? – Она засмеялась. – Нет. – И почесала мне живот. – Мне нравятся эти червячки, что живут у тебя в брюхе.
И она стала меня щекотать.

Червячки в тебе живут
И еду тебе несут,
Все плохое забирают,
Все хорошее дают.

Я стал от нее отбиваться, смеясь:
– Это не Йерли.
– Третий класс, базовая биология. Миссис Альварес. Она здорово разбиралась в жукотехе.
Она снова попыталась меня щекотать, но я отвел ее руку.
– Это да, Йерли писал только о бессмертии. Он не хотел его принимать.
Лиза оставила попытки меня щекотать и опять плюхнулась рядом.
– Бла-бла-бла. Он не стал принимать модификацию генов, отказался от ингибиторов с-клеток. Умирал от рака – и отверг лекарства, которые могли его спасти. Последний наш смертный поэт. Ах, как жаль. И что теперь?
– Ты задумывалась когда-нибудь, почему он так поступил?
– Ага. Хотел быть знаменитым. Самоубийство отлично привлекает внимание.
– Нет, серьезно. Он думал, что быть человеком – значит иметь животных. Целую сеть живых существ. Я о нем читал. Странно и не понять, но без них он жить не хотел.
– Миссис Альварес его терпеть не могла. И о нем она тоже сочиняла стишочки. Так что же нам было делать? Разрабатывать жукотех и модулирование ДНК для каждого дурацкого вида? Ты знаешь, во что бы это обошлось? – Лиза прижалась теснее. – Хочешь видеть вокруг себя животных – идешь в зоопарк. Или достаешь строительные блоки и что-нибудь из них мастеришь, если тебе так уж надо. С руками, черт побери, а не как эта собака. – Она уставилась на изнанку верхней койки. – Я бы ее в секунду сварила.
Я покачал головой:
– Не знаю. Эта собака отличается от биоробота. Она смотрит на нас, и там в ней есть что-то такое, и это не мы. Я в смысле, возьми любого биоробота, и он, в сущности, как мы. Только отлит в иную форму, а вот эта собака – нет…
Я замолк, задумавшись. Лиза засмеялась.
– Она тебе руку пожимала, Чен. А когда кентавр тебя приветствует, тебя это не волнует. – Она залезла на меня. – Забудь про собаку, сосредоточься на более существенном вопросе.
В полумраке блеснули ее лезвия и улыбка.
Проснулся я оттого, что мне кто-то лизал лицо. Сперва я подумал, что это Лиза, но она залезла к себе в койку. Открыв глаза, я увидел собаку.
Странно это было, что животное меня лижет, – будто хочет поговорить, или поздороваться, или что еще. Она снова лизнула меня, и я подумал, что это животное прошло долгий путь от той минуты, когда хотело оторвать Яаку руку. А собака поставила лапы на мою койку, а потом одним тяжелым движением оказалась рядом и привалилась ко мне спиной, свернувшись.
Так и проспала собака со мной всю ночь. Странно было, что рядом со мной спит не Лиза, но животное излучало тепло, и что-то в нем было дружелюбное. Я не мог не улыбнуться, засыпая.

В отпуск мы отправились на Гавайи, поплавать, и взяли собаку с собой. Приятно было уехать от северного холода к ласковому Тихому океану. Стоять на пляже и глядеть на бесконечный горизонт. Ходить по берегу, держась за руки, когда черные волны разбиваются о песок…
Лиза хорошо плавала. Она сверкала сквозь металлический блеск океана, как древний угорь, и когда выныривала, обнаженное тело блестело сотнями радужных нефтяных бриллиантов.
Когда солнце стало заходить, Яак поджег океан из своего «сто первого». Мы сидели и смотрели, как огромный красный шар погружается в занавеси дыма и свет его с каждой минутой становится все более темно-багровым. Волны пламени набегали на берег. Яак достал губную гармошку и играл на ней, пока мы с Лизой занимались на песке любовью.
Мы хотели устроить Лизе ампутацию на уик-энд, чтобы она попробовала то, что делали мне в прошлом отпуске. В Лос-Анджелесе это было последним криком моды – эксперимент по уязвимости.
Она была чертовски красива, лежащая на песке, скользкая и оживленная нашими играми в воде. Я слизывал с ее кожи нефтяные опалы, отрезая конечности, делая ее уязвимее ребенка. Яак играл на гармошке, мы смотрели, как садится солнце, смотрели, как я оставляю от Лизы одно лишь ядро.
После секса мы лежали на песке. Последние капли солнца уходили под воду. Лучи его багрово отсвечивали над дымящимися волнами. Небо, затянутое дымом и пеплом, становилось темнее.
Лиза довольно вздохнула:
– Надо бы сюда чаще ездить в отпуск.
Я потянул за кусок колючей проволоки, погруженной в песок. Она вырвалась, я обернул ее вокруг бицепса – тугая лента, впившаяся в кожу. Я показал это Лизе:
– Так я делал всегда, когда был мальчишкой. – Я улыбнулся. – Считал себя крутым до невозможности.
– Так и есть, – улыбнулась Лиза.
– Спасибо науке.
Я оглянулся на собаку. Она лежала на песке неподалеку, казалось, что она настороженно относится к этой новой среде, оторванная от безопасных и привычных кислотных ям и хвостовых гор своей родины. Яак сидел возле собаки и играл. У нее подергивались уши. Играл он красиво, и траурные звуки долетали по берегу туда, где лежали мы.
Лиза повернула голову, пытаясь увидеть собаку.
– Переверни меня.
Я так и сделал. У нее уже начали отрастать конечности. Пеньки, которые должны вырасти и развиться. Утром она будет уже целой и весьма прожорливой. Лиза смотрела на собаку.
– Никогда не была еще так близко к вот такому.
– Прости?
– Она для всего уязвима. В океане плавать не может, есть что попало не может. Мы должны привозить ей еду. Должны очищать ей воду. Тупик эволюции. Если бы не наука, мы были бы так же уязвимы. – Она посмотрела на меня. – Так же беспомощны, как я сейчас. – Она улыбнулась: – Вот никогда я не была так близка к смерти. По крайней мере, когда я не на боевом задании.
– Дико, правда?
– Только на один день. Мне больше понравилось, когда я это проделала с тобой. Уже есть хочу.
Я скормил ей горсть нефтяного песка и стал смотреть на собаку, неуверенно стоящую на берегу, подозрительно обнюхивающую какую-то ржавую железяку, торчащую из песка, как гигантский плавник памяти. Потрогала лапой кусок красного пластика, отполированный океаном, попыталась его пожевать, бросила. Стала круговыми движениями облизывать себя вокруг пасти. Я подумал, не отравилась ли она снова.
– Во всяком случае, наводит на мысли, – сказал я про себя. Скормил Лизе еще горсть песка. – Появился бы вдруг человек из прошлого, увидел бы нас здесь и сейчас, – что бы он о нас сказал? Счел бы нас вообще людьми?
Лиза посмотрела на меня серьезно.
– Нет. Он назвал бы нас богами.
Яак встал, не спеша вошел в прибой, по колено в черные дымящиеся волны. Собака, руководствуясь каким-то неведомым инстинктом, пошла за ним, придирчиво выбирая себе путь по песку и гальке.

В последний наш день на пляже собака запуталась в клубке колючей проволоки. Изодрала себя в клочья в буквальном смысле: порезы, сломанные лапы, едва не задохнулась. Наполовину отгрызла себе одну лапу, пытаясь освободиться. Когда мы нашли ее, это было кровавое месиво драного меха и торчащего наружу мяса.
Лиза уставилась на собаку.
– Черт побери, Яак, ты же должен был за ней смотреть!
– Я ушел плавать. Не могу же я все время глаз с нее не спускать.
– Да целая вечность уйдет, пока все это залечится, – кипела Лиза.
– Надо разогреть охотника, – сказал я. – С этим легче будет работать дома.
Мы с Лизой присели, чтобы вырезать собаку из кучи проволоки. Она скулила, слабо помахивая хвостом, пока мы работали.
Яак молчал.
Лиза хлопнула его по ноге.
– Яак, давай сюда. Она истечет кровью, если не поможешь. Ты же знаешь, какая она непрочная.
– Я думаю, мы должны ее съесть, – сказал Яак.
Лиза пораженно подняла на него глаза.
– Ты серьезно?
Он пожал плечами:
– Конечно.
Я поднял глаза, продолжая рвать запутанную вокруг собачьего туловища проволоку.
– Я думал, ты хотел иметь домашнее животное. Как в зоопарке.
Яак покачал головой:
– Гранулы эти кормовые слишком дороги. Я половину своей зарплаты трачу на еду и фильтрацию воды, а теперь еще вот такая фигня. – Он махнул рукой в сторону запутавшейся собаки. – За этой дурой приходится смотреть все время. Не стоит оно того.
– Но она же твой друг. Вы с ней за руку здоровались.
Яак засмеялся.
– Мой друг – ты. – Он посмотрел на собаку, поморщился, подыскивая слова. – А это… это просто животное.
Хотя время от времени мы вели праздные разговоры, каково это было бы – съесть собаку, для меня стало неожиданностью его твердое намерение убить ее.
– Может, стоит отложить это до утра, – сказал я. – Отвезем ее обратно в бункер, починим, и тогда уже примешь решение – когда эмоции схлынут.
– Нет. – Он достал гармошку и сыграл несколько нот, быстрый джазовый пассаж. Вынул ее изо рта. – Хочешь тратить деньги на собачью кормежку – я согласен, наверное, а иначе…
Он пожал плечами.
– Я не думаю, что ее следует варить.
– Не думаешь? – Лиза глянула на меня. – Могли бы зажарить ее прямо здесь, на пляже.
Я посмотрел на собаку – тяжело дышащее, доверчивое животное.
– Все-таки не думаю, что нам следует это делать.
Яак серьезно посмотрел на меня:
– Хочешь платить за корм?
Я вздохнул:
– Коплю на новую «Реакцию погружения».
– Ну, так у меня тоже есть на что копить. – Он поиграл мускулами, показывая татуировки. – А эта – на хрен она нужна?
– Она заставляет улыбаться.
– «Реакция погружения» тоже заставляет улыбаться. И за ней не надо дерьмо прибирать. Брось, Чен, признай: ты тоже не хочешь с ней возиться. Это же геморрой.
Мы переглянулись, потом посмотрели на собаку.

Лиза зажарила собаку на вертеле над горящим пластиком и нефтью, собранной с поверхности воды. Вкус был о’кей, но, в конце концов, ничего особенного. Случалось мне есть жженого кентавра, который был повкуснее.
Потом мы прошлись вдоль берега. Опалесцирующие волны разбивались, грохоча, о песок, оставляя радужные полосы, и вдалеке тонуло красное солнце.
Без собаки на пляже действительно можно было как следует расслабиться. Не надо было следить, чтобы она не влезла в кислоту или не запуталась в торчащей из песка колючей проволоке, не сожрала чего-нибудь, отчего полночи будет блевать.
И все-таки я вспоминаю, как собака лизала мне лицо, как втащила свою мохнатую тушу на мою кровать, вспоминаю ее теплое дыхание рядом со мной.
И мне ее иногда не хватает.

Пашо

Сухой ветер далеко разносил едкий запах горящего навоза. Рафель Ка’ Корум сделал глубокий вдох, пробудивший воспоминания, потом завязал лицо электростатическим шарфом и повернулся, чтобы забрать свой багаж у оставшихся на толстом колесе пассажиров.
Дул сильный ветер. Шарфы разматывались и бешено хлопали в колючем воздухе, коричневые руки ловили потрепанные развевающиеся знамена, искрящиеся и трескучие, и укрывали ими пропыленные носы и рты. Какой-то мужчина, судя по распятию – кай, передал Рафелю кожаную сумку, потом сложил ладони и склонил голову в ритуальном безликом прощании. Рафель сделал то же самое. Остальные пассажиры, пестрое собрание людей пустыни, плотно набившихся в ложе толстого колеса, повторили жест, добросовестно вежливые к его одеждам и отметкам мудрости пашо .
Толстое колесо медленно покатилось прочь, скрипя выпуклыми студенистыми шинами по грунту Сухой Чаши. Рафель смотрел вслед разбитому транспортному средству. Пассажиры тоже смотрели на Рафеля, в их глазах плескались вопросы: зачем пашо  из Кели высадился в центре пустыни? Рафель повернулся к своей деревне.
Круглые хаси джаи сгрудились в бесплодной чаше, словно небольшая толпа беглецов в конических шляпах, плотно сдвинувших головы, их глинобитные робы украшали белые геометрические джайские узоры. Вокруг раскинулись комковатые глиняные поля, возделанные и спокойные; по ним гулял ветер, вздымая в воздух пыльных дьяволов и заставляя их плясать по бледной равнине. На горизонте возвышались кости старого города, причудливые джунгли из стали и бетона, молчаливые, покинутые много поколений назад, – больше, чем помнили джаи.
Рафель размотал шарф и снова глубоко вдохнул, впитывая запахи дома, позволяя ностальгии заполнить легкие. Смесь пыли, и горящего навоза, и шалфея с далеких холмов. Где-то в деревне жарили мясо. Койота или кролика, скорее всего оглушенного акустикой и освежеванного, прежде чем очнется, а теперь сочащегося жиром над открытыми углями. Рафель сделал еще один вдох и облизал губы, которые уже потрескались от сухости. Кожа, привыкшая к сочной влажности Кели, туго натянулась на лице, словно он надел тесную маску, которая вот-вот свалится.
Рафель тоскливо посмотрел вслед удалявшемуся толстому колесу, детской игрушке, медленно тащившейся к далекой пыльной линии, где голубое небо наконец встречалось с желтой глиной. Вздохнул, поднял на плечо сумку и зашагал к деревне.
Раскиданные по краю деревни хаси быстро приблизились, превратившись в плотную массу толстых стен и тесных переулков. Улицы непредсказуемо извивались, заманивая захватчиков в тупики и смертоносные ловушки. Над головой висели акустические кувшины с открытыми носиками, готовые завопить в любую секунду.
Рафель брел сквозь защитные укрепления джаи путем детских воспоминаний. Узнал хаси Биа’ Гиомо и вспомнил, как та платила сахарными камнями за воду, которую он приносил ей из колодца. Узнал толстую синюю дверь во двор Эвии и вспомнил, как они, с трудом подавляя смех, прятались под кроватью ее родителей, а те стонали и скрипели над их головами. Мать написала ему, что Биа’ Гиомо скончалась, а Эвия стала Биа’ Дозеро и теперь жила в Деревне Чистого Источника.
Свернув за очередной угол, Рафель увидел Старого Мартиза, который сидел на корточках перед своим хаси. Красные бобы варились на навозном очаге, медленно превращаясь в кашицу. Улыбнувшись, Рафель захотел поприветствовать старика, но Мартиз, завидев его, схватил горшок с бобами и попятился, отчаянно пытаясь соблюсти кваран .
Рафель поспешно натянул шарф на лицо и виновато склонил голову. Мартиз немного смягчился, поставил горшок на землю и сложил ладони. Рафель повторил древний жест. Он мог бы рассказать Мартизу, как возник этот жест кваран  и как распространился во время Очищения, но вряд ли это интересовало старика. Для джаи это было традицией. Все прочее не имело значения. Джаи следовали старыми путями. В Кели люди пожимали друг другу руки и почти не соблюдали кваран . Торговля быстро разрушила сложившиеся в прошлом обряды выживания. Но джаи все еще помнили.
Рафель обошел Мартиза, сохраняя предписанную дистанцию в два метра солнечного света, и углубился в деревню. Переулок стал узкой тропинкой, зажатой между стенами. Свернув вбок, Рафель пробрался через «гнездо смерти», которое стиснуло его грудную клетку и лопатки. Остановился на дальнем конце «гнезда», тщетно пытаясь стряхнуть глиняную пыль, приставшую к белому одеянию.
Раздался детский смех. Мальчишки-джаи в ярко-алых халатах, резко контрастировавших с бледно-желтой глиной хаси, неслись по переулку к Рафелю. Резко остановились, таращась на белые одеяния и отметки мудрости пашо , потом сжали коричневые руки и склонили головы в осторожном приветствии. Мгновение спустя помчались дальше, вернувшись к своей гонке, проскользнув сквозь «гнездо смерти», словно ловкие пустынные ящерицы.
Рафель смотрел им вслед, вспоминая, как сам когда-то бегал по этому переулку, преследуя друзей, представляя себя крюковоином, воображая, будто воюет с кели. Казалось, это было давным-давно. Хлопающие красные халаты мальчишек исчезли за «гнездом смерти», и Рафель остался один.
Он прокашлялся и несколько раз сглотнул, пытаясь облегчить сухость в горле. Снова сделал глубокий вдох, жадно впитывая родной запах. Шарф потрескивал в стерильном воздухе.

Обязанности  пашо зачастую сложны. Как узнать последствия какого-либо поступка?  Пашо должен заглянуть в уголки и щели вероятности и действовать с осторожностью. Медленные перемены – благо. Чтобы пережить расцвет технологий, обществу необходимо адаптировать народ и культуру. Ловкие пальцы могут научиться обращаться с плугом за несколько дней, однако также следует подготовить культуру к росту популяции, к переходу к сельскому хозяйству, к вынужденным колебаниям в результате внедрения технологий. Без должной подготовки, моральной и философской, можно ли доверить культуре столь небрежно жестокую технологию, как огнестрельное оружие? 
Пашо  Джайлс Мартин, CS 152
(«Лекции о моральных переменах»)

– Ты, должно быть, очень гордишься, Биа’ Пашо. – Биа’ Ханна улыбнулась Рафелю. У нее во рту сверкнуло золото, «птичьи лапки» в уголках пустынных глаз стали глубже.
– Горжусь? – рассмеялась мать Рафеля. Сняла с очага чайник и посмотрела на сына, сидевшего в трех метрах от них, закрыв электростатическим шарфом лицо. – Горжусь, что мой единственный сын на десять лет покинул свою семью? Горжусь, что он отвернулся от семьи ради Кели с его тысячью озер?
Она покачала головой и налила чай в глиняную чашку Биа’ Ханны. Густая черная жидкость, заваренная из листьев, которые мать сушила и сбраживала над очагом, плескалась по глазурованной глине, испуская дымный аромат.
– Но пашо , джаи-пашо . – Свадебные браслеты Биа’ Ханны звякнули, когда она протянула сморщенную руку к горячей чашке. Биа’ Ханна и все ее подруги собрались вокруг матери Рафеля в его семейном доме, яркая, бурлящая масса смешливых замужних женщин, закутанных в голубое, счастливых и возбужденных, потому что их пригласили по случаю воссоединения семьи.
Биа’ Ханна вновь сверкнула в сторону Рафеля золотыми зубами. Она ими гордилась – их сделали на границе Кели – и улыбалась часто и широко.
– Да, тебе следует гордиться. Твой сын вернулся к тебе и стал пашо , в его-то возрасте. – Она с удовольствием отхлебнула чая. – Ты делаешь лучший копченый чай, Биа’ Пашо.
– Забудь эту чепуху про Биа’ Пашо. Прежде я была Биа’ Рафель – и ею и останусь, что бы там ни натворил мой глупый сын.
Мать Рафеля повернулась, чтобы наполнить чашку, одной рукой уверенно держа закопченный стальной чайник, намотав на другую складки голубых юбок, чтобы не волочились по полу.
Биа’ Ханна усмехнулась.
– Какая скромность! Но погляди только, как ему идут отметки мудрости. – Она показала на Рафеля. – Взгляните на его руки, джаи Биа’. Надпись на лице, столько знаний на коже – и это лишь ничтожная часть того, что плещется в его бритой голове.
Рафель склонил голову и уставился на свои руки, немного смущенный внезапным женским вниманием. На тыльной стороне левой ладони были его первые знаки мудрости – крошечные буквы старого алфавита. Отсюда надписи цвета засохшей крови поднимались по рукам и терялись в одеждах. Свидетельства обретенных рангов, ритуально нанесенные за прошедшие годы, стихотворные мнемонические схемы для десяти тысяч строф, зацепки к сердцу знаний пашо , каждая – памятка и знак овладения. Они покрывали его тело острой каллиграфией древних, иногда один-единственный символ был зацепкой к знанию, которого хватило бы на толстый том, ниточкой к памяти, чтобы все будущие пашо  имели доступ к неизменному источнику мудрости.
Подняв глаза, Рафель заметил проблеск улыбки на лице матери. Биа’ Ханна тоже увидела ее скрытое удовольствие. Она хлопнула мать по бедру, когда та повернулась, чтобы налить чай еще одной женщине.
– Ну вот! Видите, джаи Биа’? Видите, как мать краснеет от гордости за достижения сына? Она начнет искать ему жену еще прежде, чем солнце коснется края чаши. – Биа’ Ханна закудахтала, ее золотые зубы поблескивали в полумраке семейного хаси. – Заприте крепче своих дочерей, джаи Биа’, она захочет собрать их всех для своего татуированного сына!
Другие женщины засмеялись и присоединились к подшучиваниям, отмечая удачу Биа’ Пашо. Они улыбались Рафелю и бросали на него оценивающие взгляды. Его мать тоже смеялась и принимала шутки и лесть, уже не Биа’ Рафель, а Биа’ Пашо, Мать пашо . Великая честь.
– Смотрите! Он умирает от жажды! – воскликнула Биа’ Ханна, показывая на пустую чашку Рафеля. – Ты забыла нашего нового пашо .
Рафель улыбнулся.
– Нет, Биа’, я лишь жду перерыва в вашем словесном потоке, чтобы заговорить.
– Дерзкий пашо ! Если бы не кваран , я бы надрала тебе задницу. Не забывай, что именно я застала тебя за вырыванием бобов, когда ты был не выше моего бедра.
Женщины снова рассмеялись. Биа’ Ханна играла на публику и гневно размахивала руками.
– Тогда он сказал, что только хотел помочь…
– Так и было!
– …и что же осталось? Клочки зелени! Словно по полю пронеслись пыльные дьяволы. Хорошо, что теперь у него другая профессия, Биа’ Пашо. Твои поля не пережили бы его возвращения.
Женщины джаи хохотали, а Биа’ Ханна не унималась, вспоминая детские проступки Рафеля: каменный сахар, исчезавший, стоило ей отвлечься, перевернутые электростатические маски, козы с пылающими хвостами – озорные истории так и лились из ее золотого рта. В конце концов фонтан воспоминаний все же иссяк, она умолкла и смерила Рафеля взглядом.
– Скажи мне, почтенный пашо , кели действительно едят рыбу? Прямо из озер?
Рафель усмехнулся.
– Они спрашивали меня, действительно ли мы едим койотов.
– Ну да, ну да. Но традиция, Рафель… ведь ты же не ел рыбу?
Женщины затихли, глядя на него, затаив дыхание в ожидании ответа.
Рафель слабо улыбнулся.
– Нет. Конечно, нет.
Биа’ Ханна рассмеялась.
– Вот видите, джаи Биа’? Кровь непременно подаст голос. Можно увезти джаи в Кели, но кровь себя проявит. Иначе и быть не может.
Женщины глубокомысленно кивали, изображая уверенность, но в их глазах читалось облегчение, что он не нарушил традиции джаи. Джаи скорее умрет, чем съест поганую рыбу. Джаи следуют старыми путями.
Разговоры возобновились, и о Рафеле забыли за жаркими обсуждениями, когда будет дождь и не слишком ли часто дочь Биа’ Ренадо видели в компании женатого крюковоина.
Рафель посмотрел на дверной проем. Двор был залит солнечным светом. Сквозь жар и сияние проникали мужские голоса: отца и его друзей-крюковоинов. Вскоре Рафель присоединится к ним. Они подтолкнут к нему традиционную чашку меза и осторожно отступят, соблюдая кваран . Через десять ударов сердца он возьмет мез с камней двора, они поднимут чашки к синему небу, плеснут немного в пыль и выпьют до дна, пока терпкая жидкость не испарилась с пропеченной земли. Затем повторят ритуал снова и снова, выплескивая и выпивая, становясь все пьянее, пока солнце не коснется горизонта, окрасив алым кости старого города.
Прислушавшись, Рафель мог разобрать слова. Смеющийся голос отца: «Он такой умный вовсе не в меня, должно быть, в деда», – и все крюковоины хохочут, вспоминая Старого Гавара, который вертел крюконожи, словно торнадо, и плевал на могилы пашо , убитых им во время Нашествия на кели. Легендарные подвиги легендарных времен. Теперь толстые колеса кели безнаказанно катались по Сухой Чаше, дети джаи слушали передачи кели и говорили на сленге кели, а внук Старого Гавара запятнал себя с ног до головы секретами келийских пашо .
Рафель помнил деда: высохшего, тощего человека в распахнутом красном халате, выставлявшем напоказ мужественную белую поросль на костлявой груди. Мужчина среди мужчин. Великий джаи, пусть ему и исполнилось полтора века. Рафель помнил черные ястребиные глаза старика, пронзавшие мальчика взглядом, когда дед подтаскивал внука поближе, чтобы нашептывать ему о кровавых битвах и учить понимать жизнь, как джаи. Он бормотал темные тайны в ухо Рафелю, пока мать не ловила их и не уводила сына прочь, ругая Старого Гавара за то, что тот пугает мальчика, а Гавар сидел, парализованный, в своем кресле и довольно улыбался, уставившись воспаленными черными глазами на внука.
Рафель тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Даже в далеком Кели старик шептал о крови в его снах. Такое не забудешь. Особенно в Кели. Следы деяний Гавара были повсюду: памятники погибшим кели, отравленные пеплом озера, зарубки от крюконожей на мраморных статуях, руины-скелеты сожженных зданий, которые так и не восстановили. Там, где Рафелю снился дед, кели метались в ночных кошмарах.
Рафель осторожно поднялся и обернул вокруг тела свои одежды. Женщины подались назад, инстинктивно соблюдая кваран , три метра в помещении, два на солнечном свету. Так будет продолжаться десять дней – или пока он не умрет. Традиция. В Кели уже не следуют старыми путями.
Бессмысленно объяснять, что кара давно миновала. Традиция укоренилась слишком глубоко, и к ней относились так же серьезно, как к мытью рук перед едой и дням сева перед дождями.
Рафель выскользнул на раскаленный двор. Отец и другие крюковоины позвали его. Он махнул в ответ, но не подошел. Вскоре он присоединится к ним и напьется до бессознательного состояния – однако вначале закончит свое паломничество.
Мез, разумеется, ядовит в больших дозах – и даже в малых токсины со временем накапливаются, увеча несоразмерную часть мужской популяции. 
Джаи следуют ритуалу дистилляции из пустынного растения, что ослабляет действие токсинов, но традиция требует, чтобы часть их оставалась. Первые попытки изменить процесс приготовления меза были встречены враждебно. Если  пашо хочет реорганизовать эту процедуру, ему лучше действовать внутри своего сообщества, поскольку джаи относятся к внешнему влиянию с крайним подозрением. 
Пашо  Эдуард, CS1404
(Восстановленный документ, область Сухой Чаши, XI 333)

Хаси был старым, старее большинства домов в деревне, и располагался рядом с центром, на пересечении трех переулков. Отсюда легко было оборонять перекресток. Стены дома достаточно крепки – их возвели в те времена, когда пули еще не стали мифом, и кровь часто текла по этим улицам.
Вблизи становились заметны признаки возраста. По глиняным стенам змеились трещины. Длинные лианы цеплялись за фасад, разрушая здание. Толстые деревянные двери стояли нараспашку, демонстрируя облупившуюся небесно-голубую краску и побелевшую расщепленную древесину. В дверном проеме колыхалась обтрепанная электростатическая занавеска, красно-черная, в традиционном джайском стиле.
Рафель стоял на пороге хаси, вглядываясь в темноту. Изнутри доносился ритмичный металлический скрежет. Этот звук успокаивал. Звук джаи. Рафель вырос под такой скрежет, слушая на коленях деда его рассказы. Металл скрипел. Мысленно Рафель вновь превратился в восьмилетнего мальчишку, сосущего сахарные камни, сидя на корточках перед дедом, который шептал о кровавой резне.
– Я спалил Кели дотла, – говорил старик, и его глаза пылали, словно в них отражалось пламя пожаров. – Я спалил Хели, Сели и Кели. Кели – последним. От его каналов не было никакого проку. Его зеленые сады сгорели под нашим напалмовым дождем. Женщины Кели бежали от нас, глупые девчонки с длинными черными косами и серебряными поясами. Мы спалили город и научили мягких водяных людей, каково это – править джаи. Мы не подчиняемся бюрократам. Джаи сами управляют своей судьбой. Мы не грязные каи, что выбрали рабство и утратили свою речь. Каждое утро мы моемся, в полдень заряжаем акустику, а при свете звезд пишем пылью эпитафии нашим врагам. – Он усмехнулся. – Мы сожгли Кели. Сожгли до основания.
– Дед? – позвал Рафель в темноту хаси.
Металлический скрежет смолк. Затем возобновился. У соседней стены дети играли в камешки, сбивали броски друг друга. Крики радости и разочарования звенели в раскаленном воздухе.
– Дед? – снова позвал Рафель.
Скрежет смолк. Рафель придвинулся к занавеске в дверном проеме. Она легко колыхалась на горячем ветру, который шелестел по двору. Рафель прислушался. Изнутри донесся медленный вздох. В конце концов голос проскрипел:
– Значит, ты вернулся.
– Да, дед.
– Дай на тебя взглянуть.
Отодвинув занавеску, Рафель скользнул внутрь. Кончики пальцев кольнуло статическое электричество. Внутри было прохладно. Он закрыл лицо шарфом, выжидая, пока глаза привыкнут к темноте. Из полумрака медленно проступили очертания. Дед скрюченной тенью сидел у очага, холодного и черного. У одной стены лежала постель, скомканная, неубранная. Одежда была разбросана по полу. Только крюконожи на стенах выглядели ухоженными. Их лезвия сверкали в тусклом свете, дары людей, отправленных за грань.
Темное тело старика шевельнулось. В его руке блеснул крюконож.
– Пашо. Пашо  из Кели.
– Да, дед.
– Должно быть, твоя мать довольна.
– Да.
Дед усмехнулся и закашлялся.
– Безмозглая баба. Вечно заламывает руки, звеня своими браслетами. Наверное, уже ищет тебе пару. – Он снова засмеялся. – Надо полагать, считаешь себя важной персоной, раз смог запомнить десять тысяч стишков?
– Нет.
Голова старика дернулась в сторону висевшей на стене фотографии.
– Да неужели? Твоя слава тебя опередила.
Рафель повернулся к снимку. На нем он стоял в одеждах пашо  рядом с главой пашо  Кели и улыбался. Его кожу испещряли свежие татуировки, еще темные и четкие. Татуировки старика потускнели и затерялись в складках кожи, словно знание глубоко ушло в сущность старого пашо .
– Я не прошу от людей поклонения, – сказал Рафель.
– Однако они поклоняются. Ну конечно. Пашо  об этом позаботились. Твои псы бегут впереди, раздавая каждому встречному твои портреты, рассказывая байки о твоей мудрости. – Старик усмехнулся. – Как не поверить словам пашо . Всевидящего, великодушного пашо . Кому нужна мудрость джаи, когда среди них есть пашо ?
– Я джаи и пашо . Эти понятия не исключают друг друга.
– Ты так думаешь?
Черная тень закудахтала от смеха и смолкла, тяжело дыша. Блеснул крюконож, старик вновь принялся его точить. Ритмичный скрежет металла о камень заполнил хаси.
– Я сжег Кели до основания, – проскрипел он. – А ты бы смог это сделать? Там живут твои друзья-пашо . Там живут девчонки кели. Я убил их всех. Вот путь джаи.
Рафель сидел на корточках на утоптанной грязи хаси, в трех метрах от деда. Теперь он подтянул одежды и опустился на землю, скрестив ноги.
– Непросто сжечь водяной город.
Старик бросил на него хитрый взгляд и снова занялся ножом.
– Даже вода горит.
– Напалм. Это оружие следует забыть.
– Так говорят пашо . Но у джаи хорошая память. Мы ведем собственные записи, и у нас очень хорошая память, верно, внучек?
– У жителей Кели тоже. Твое имя до сих пор помнят.
– Правда?
– Они сплевывают, когда говорят о тебе.
Старик с присвистом рассмеялся.
– Это хорошо. – Он прекратил точить нож и посмотрел на Рафеля, подозрительно прищурившись. – И ты плевал вместе с ними?
– А как ты думаешь?
Дед ткнул в Рафеля крюконожом.
– Я думаю, твоя кожа жаждет чистых прудов Кели, а твои пальцы мечтают о прикосновении к шелковистой косе девчонки-кели. Вот что я думаю. – Он принялся точить нож. – Я думаю, твой нос умоляет об аромате сирени из края тысячи озер.
– Может, я и учился в Кели, дед, но я по-прежнему джаи.
– Это ты так считаешь, – пробормотал старик. Отложил нож и точильный камень и повернулся к полке. Костлявые пальцы схватили бутылку из толстого стекла. – Выпьешь?
Торопливо подобрав одежды, Рафель начал вставать.
– Я должен налить.
Старик со смехом отодвинулся.
– И нарушить кваран ? – Он покачал головой. – Ты слишком долго был в Кели. Держи дистанцию, мальчик.
Он откупорил бутылку и налил мез в две глиняные чашки. Острый, терпкий аромат наполнил темную комнату. Старик осторожно опустился на пол и подтолкнул одну чашку так, чтобы она оказалась посередине между ним и внуком, затем медленно поволок свое искалеченное тело в тени и взгромоздился на сиденье у стены очага. Рафель выждал положенные десять ударов сердца, потом наклонился и пододвинул глиняную чашку к себе.
– За наших предков. – Старик воздел чашку к небесам, затем плеснул немного жидкости на землю. – Да не забудут их потомки.
– Да будем мы почитать их вечно.
Рафель повторил жест старика, вылив немного меза на землю. Капли блестели в пыли, словно опалы. Выпил, и в груди вспыхнул белый огонь.
Дед смотрел, как он пьет.
– Не такой мягкий, как рисовое вино кели, да?
– Да.
– Тебе повезло. Теперь кели продают свое вино здесь. Многие его пьют.
– Я видел.
Старик подался вперед.
– Зачем они тащат свое вино в Сухую Чашу, внучок? Они что, не видят, что мы джаи? Не понимают, что им здесь делать нечего?
– Если тебя это так волнует, можешь продавать мез кели.
– Мез – для джаи. Баджи – для кели.
Рафель вздохнул.
– Ты что, перестанешь быть джаи, если выпьешь их рисового вина? Оно впитывается в человека и меняет его? – Он глотнул жгучего меза. – Даже ты пил рисовое вино.
Старик пренебрежительно отмахнулся.
– Только когда штурмовал их водяной город.
– Однако оно касалось твоего пустынного языка, – улыбнулся Рафель. – Ты что же, превратился в кели?
Старый Гавар жестоко улыбнулся.
– Спроси у кели.
– Для меня нет разницы.
– Для тебя? Ты цепная собачонка. Не сомневаюсь, кели понравились твои беззубые пустынные укусы. Ты не джаи. Теперь ты один из них.
– Это не так. Кели сразу видят, что я джаи: по моему выговору, моим глазам, крюконожу, смеху, приверженности старым путям. Как бы долго я ни бродил по их мостам и ни плавал в их тысяче озер, я никогда не стану кели.
Старик раздраженно поморщился.
– И раз кели отвергают тебя, ты считаешь себя джаи?
Рафель поднял глиняную чашку с мезом.
– Я в этом уверен.
– Нет! – Старик с силой опустил свою чашку. Та разбилась, разбрызгивая мез и глиняные осколки. Он смахнул осколки, не обращая внимания на острые края. – Ты не джаи! Если бы ты был джаи, ты бы не сидел здесь, болтая языком! Ты бы вытащил свой крюконож и зарезал меня за оскорбление!
– Это не путь джаи, дед. Это твой путь.
Старик ухватился за край очага и медленно выпрямился, тощий, искалеченный ястреб, в глазах которого пылал огонь былых битв. Вцепился в дымоход и прошелестел сочащимся осуждением голосом:
– То, что я делаю, и есть путь джаи. Я джаи. – Он подтянулся выше. – Вы, пашо , хотите заставить нас бросить крюконожи и зарыть в землю акустику, чтобы больше никто не слышал ее плача. Вы прячете от нас технологии и даете их кели. Вы не можете изменить историю. У джаи есть письменность, мы ведем собственную летопись. Мы знаем коварство пашо . Когда я спалил Кели, пашо  ложились под мой крюконож, словно колосья пшеницы. Я окрасил их белые одежды кровью. Скажи, что они забыли меня. Скажи, что они не хотят избавиться от джаи!
Рафель делал умиротворяющие жесты, призывая деда сесть на место.
– Это осталось в прошлом. Мы, джаи, больше не воюем ни с Кели, ни с пашо , которые там живут.
Старый Гавар натянуто улыбнулся и потер искалеченную ногу.
– Война бесконечна. Я тебя этому учил.
– Ты по-прежнему являешься кели в кошмарах.
– Жаль, что они не выучили урок и не остались по ту сторону гор. – Усмехнувшись, Старый Гавар медленно сел. – Когда мы сожжем Кели в следующий раз, милосердия не будет. Говор кели больше не отравит уши наших детей.
– Ты не сможешь вечно ограждать Сухую Чашу от внешнего мира.
– Это слова пашо . Моего внука, который пришел, чтобы предать нас.
– Джаи имеют право обладать знанием, как и кели.
– Не пытайся скормить мне эту падаль. Ты пришел, как и все пашо , держа знание в одной руке, чтобы другой схватить власть. Ты будешь сидеть, скрестив ноги, медитируя, как древние мудрецы, а затем посоветуешь нашим людям вырыть каналы, взяться за строительство дорог и фабрик. Но я знаю твою истинную цель.
– Мы строим цивилизацию, дед.
– Ты погубишь нас.
– Тем, что колодцы джаи будут полны даже в засушливые годы?
– Так вот что ты предлагаешь? – Старик горько усмехнулся. – Вечно полные колодцы? Лучший сорт красных бобов? Нечто, что облегчит нашу жизнь? Что продлит ее? – Он покачал головой. – Я достаточно долго наблюдал за вашим культом Открытого Ока и знаю, к чему стремятся пашо . Даже кели не смогли вырвать спасение из ваших татуированных кулаков, когда мы напали. Мы, джаи, резали этих мягких водяных людей, словно коз. Ты не спаситель. Ты наша погибель. Убирайся, внук. Убирайся из моего дома. Кем бы ты ни был, ты не джаи.

Письменность – ключ к выживанию. Культура, умеющая писать, способна сохранить и распространить свое знание. Первой меткой мудрости всегда должен быть алфавит, ключ ко всем знаниям. Алфавит, который я использую сейчас, тысячу лет спустя может выучить какой-нибудь юный студент, знающий обо мне лишь по почерку на бумаге. Когда мы все обратимся в прах, наше знание останется, и мы надеемся, что со временем цивилизация вновь расцветет. 
Пашо  Мирриам Миллинер, CS 13
(«О выживании»)

Его разбудил резкий щелчок языка матери, легкое постукивание возле дверного проема.
Ему снился Кели. Снилось, что он вновь стоит перед библиотеками пашо  и смотрит на статую Миллинера. Проводит пальцами по зарубкам, оставленным крюконожом на ее основании, глядит на основателя ордена пашо , высеченного из мрамора бегущим.
Миллинер бежал, выставив вперед руку, на ладони которой был открытый глаз пашо . Другой рукой он стискивал рассыпающуюся стопку вырванных страниц. Его голова была повернута назад, глаза устремлены к разрушению, от которого он спасался.
Мать Рафеля снова щелкнула языком. Рафель открыл глаза и увидел, как она скрывается за шерстяной занавеской. Свадебные браслеты на руках матери звякнули, когда она отпустила занавеску, и в комнате воцарился полумрак. Полностью проснувшись, он различил другие утренние звуки: громкое, вызывающее кукареканье деревенских петухов, крики детей за щелями высоких окон в стенах хаси. Крошечные солнечные стрелы проникали в комнату, подсвечивая комки пыли, которые потревожила мать.
В башнях пашо  он всегда просыпался с рассветом. Его келья выходила на восток и рано наполнялась стерильным сиянием. Он просыпался, подходил к окну и смотрел на яркий восход, купаясь в лучах солнца, скользивших по зеркальной глади тысяч озер. Резкий, сильный свет отскакивал от воды слюдяными брызгами, плавил землю до горизонта, ослеплял и скрывал зеленые мосты Кели.
Вскоре к его двери приходил наставник, мягкий кели, вскормленный обильной рыбой озер Кели, с татуировками, утонувшими в уютных складках кожи. «Идем, пустынный пашо , – смеялся он. – Давай посмотрим, что внук Гавара-разрушителя приготовил для нас сегодня. Сколько книг ты планируешь победить?» Для него все люди были одинаковы, джаи и кели. Лишь знание имело значение.
– Рафель? – прошептала мать. – Пашо? 
Она снова щелкнула языком за занавеской, прислушиваясь к тишине комнаты.
Рафель медленно сел.
– Не зови меня пашо , мама. Я по-прежнему твой сын.
– Может быть, – ответила она приглушенным голосом. – Но твоя кожа покрыта знаниями, и все называют меня Биа’ Пашо.
– Но я не изменился.
Мать промолчала.
Рафель сбросил одеяла и поскреб сухую, шелушащуюся кожу. Поежился. Ночью было холодно. Он забыл эту особенность Чаши, забыл, что ночи такие холодные, даже в сезон засухи. В Кели ночи были жаркими. Все было пропитано влажным теплом. Иногда он лежал в постели и думал, что если сжать воздух в кулаке, по рукам потечет теплая вода. Рафель снова почесался, тоскуя по эластичной коже, обласканной жидким теплом. Воздух в Чаше казался врагом, он напал на Рафеля, подобно его деду.
Рафель начал одеваться, закрывая острый, напоминающий острия лезвий шрифт отметок мудрости. Этот старый язык был древнее джаи, более прямой в своих побуждениях, не боящийся нанести обиду: нетерпеливый язык для стремительных, импульсивных людей. Рафель начал закреплять завязки одежды, быстро пряча ученые зацепки, испещрявшие кожу: Сотня книг, Ритуалы прибытия и выпуска, Научные принципы, Ритуалы очищения, Сущности тела, Биологика, Ритуалы кварана , Химическое знание, Наблюдение за растениями и животными, Матика, Физическая матика, Принципы строительства, Земные науки, Основные технологии: Бумага, Чернила, Сталь, Пластмасса, Чума, Производственная линия, Реактивные снаряды, Удобрение, Мыло… – десять тысяч стихотворных стансов, взаимосвязанных и закрепленных символьным ритмом, чтобы повысить стабильность. Знание в стихах, оставшееся с тех времен, когда книги было трудно делать и еще труднее защищать, с тех времен, когда пашо  блуждали между разрозненными деревнями, словно случайные пушинки одуванчика, и поднимали ладони в приветствии, демонстрируя Открытое Око, прося свободы перемещений, распространяя мудрость по всем уголкам, куда их могли завести семянки-сознания, в надежде пустить корни и основать школы, чтобы дать начало поросли новых пашо .
– Рафель?
Голос матери ворвался в его мысли. Рафель торопливо закончил одеваться и отодвинул занавеску.
– Рафель! – выдохнула мать. – Твой шарф! – И отшатнулась, стараясь соблюсти кваран .
Рафель нырнул обратно в спальню. Нашел электростатический шарф и завязал лицо. Когда вернулся, мать стояла на дальнем конце общей комнаты. Она показала на чашку копченого чая в трех метрах от очага. Безопасное расстояние. Рафель обошел очаг и сел на корточки возле чашки. Рядом была остывшая каша из сладких бобов. Угли плавали в ведре с серой водой, черные и холодные.
– Когда ты встала? – спросил он.
– Давным-давно. Ты долго спал. Должно быть, утомился.
Рафель глотнул холодного копченого чая.
– В комнате темно. Я привык, что меня будит солнце.
Мать принялась подметать утоптанный пол соломенной метлой, тщательно избегая приближаться к Рафелю. Он смотрел, как она убирается. Еще девять дней ритуала изоляции.
Когда дед спалил Кели, он и его армия разбили лагерь на краю деревни, чтобы соблюсти кваран . Они пели песни о крови и огне, доносившиеся через пограничную зону, но не входили в деревню, пока не кончился кваран . Джаи следуют старыми путями. Глупо было надеться, что старик встретит его с распростертыми объятиями.
Мать вымела пыль за дверь и повернулась. С сомнением щелкнула языком. Наконец сказала:
– Я бы хотела, чтобы ты встретился с одной девушкой. Она из очень хорошей семьи.
Улыбнувшись, Рафель отхлебнул чая.
– Уже подыскиваешь мне пару?
– Девушка гостит у Биа’ Хардез. Это ее тетя. Хорошая джайская девушка.
– Есть ли в этом смысл? Мне еще больше недели соблюдать кваран .
– Мала возвращается домой в Каменный Котел. Если захочешь повидать ее, придется отправиться туда и соблюдать кваран  в чужой деревне. Мала не возражает. Вы встретитесь на улице, вас будет разделять чистый солнечный свет.
Рафель подавил шутливую улыбку.
– Ты забыла старые пути?
– Нет вреда в том, чтобы встретиться при свете солнца. Она тебя не боится. Ты приехал из Кели. Если ты до сих пор жив, значит, уже не умрешь.
– Дед бы этого не одобрил.
– Не наступи на скорпиона, и он тебя не потревожит.
– А ведь ты всегда была такой чинной джайской дамой.
Мать щелкнула языком.
– Мой крюконож по-прежнему остер. – Она кивнула на опустевшую чашку. – Выкинь чашку и проследи, чтобы она разбилась на свету. Теперь никто не сможет ею пользоваться.

Камню не стать подушкой, а кели – другом. 
Джайская поговорка. Записал пашо  Эдуард, CS 1404
(Восстановленный документ, область Сухой Чаши, XI 333)

На пятый день кварана  Рафель встретился с потенциальной невестой на краю деревни, отделенный от девушки двумя метрами стерильного света. Черные колечки волос Малы блестели на ярком солнце, ее глаза казались глубже благодаря черным линиям, сделанным краской, которую любили женщины кели. Юбку и блузку Малы украшали старинные джайские узоры из перемежавшихся черных и красных ромбов со вплетенными золотыми нитями. На руках Малы не было браслетов – мужчина мог жениться и завернуть ее в голубое.
В пределах видимости, но не слышимости сидели на желтой равнине мать Рафеля и Биа’ Хардез, пара матрон в развевающихся голубых одеяниях. Их золотые браслеты сверкали на солнце. Вдалеке высился молчаливый старый город, черные кости на фоне неба. Рафель помнил, как исследовал запутанные руины, где гнездились ястребы, где койоты нагло трусили по улицам вдвое шире самого главного проспекта Кели. Помнил, как собирал гильзы, охотясь за сувенирами ужасных затяжных войн, что уничтожили город.
Налетел порыв ветра. Женщины-дуэньи подоткнули плотнее голубые юбки. Мала отодвинула свой электростатический шарф. Рафель заметил, что его сделали кели. Солнечную батарею определенно изготовили за горами, хотя на шарфе был узор джаи. Он отогнал мысль и сосредоточился на гладких линиях смуглой кожи девушки. Она напоминала птицу, ее лицо с острыми скулами казалось изящным и хрупким. Она была красива. Под ее вопросительным взглядом он тоже снял шарф. Они внимательно разглядывали друг друга.
Наконец она сказала:
– Ты намного красивей, чем на фотографиях. Несмотря на татуировки.
– Ты ожидала худшего?
Мала рассмеялась. Откинула с лица волосы, обнажив стремительный изгиб горла и челюсти.
– Я думала, ты мог постареть. Ты слишком молод для пашо . Я думала, тетя преувеличивает.
Рафель покосился на женщин в замужнем голубом, которые сплетничали и зорко высматривали признаки грядущего брака.
– Нет. В таких делах Биа’ Хардез честна. Она сосватала мою кузину.
– Я никогда не видела молодого пашо .
– У меня были хорошие учителя.
– Сколько ты пробыл в Кели?
– Десять лет.
Она покачала головой.
– Я бы и недели не продержалась. Вся эта вода… Дед говорит, что там месяцами идут дожди.
– Это очень красиво. Касаясь озер, дождь оставляет круги, тысячи кругов, разбегающихся по поверхности. Можно стоять на мраморном мосту, и прикосновения дождевых струй кажутся мягкими, словно перья.
Девушка посмотрела на старый город.
– Я бы никогда не смогла жить под дождем. – Она не отрывала глаз от почерневших руин. – Говорят, кели пожимают руки. Даже чужакам! И едят рыбу.
Рафель кивнул.
– Это правда. Я сам видел.
Вздрогнув, она обхватила себя руками.
– Отвратительно. Биа’ Хардез сказала, что твой дед хочет тебя убить.
Рафель пожал плечами.
– Он придерживается традиций. Ему не нравится, что я ездил в Кели.
– Многие семьи с радостью приветствовали бы возвращение пашо .
– Ты ведь слышала о моем деде.
– О да. Один из моих дедов погиб в Кели во время его похода. Когда сожгли город.
Рафель подумал о зарубках на статуе Миллинера. Не был ли дед Малы среди тех, кто пытался ее опрокинуть? Или он громил библиотеки пашо , поджигая, убивая и сваливая отрубленные головы мертвых пашо  рядом с бюстами Платона и Эйнштейна? Рафель отогнал скорбную мысль.
– В Каменном Котле поют песни о нем?
– Конечно. Его не забыли.
– Хорошо.
Мала снова повернулась к нему, подведенные темные глаза оценивающе изучали Рафеля.
– Тетя считает, что пашо  станет для меня хорошей партией.
Она замолчала и откинула назад волосы. Вновь посмотрела на далекий разрушенный город, перевела взгляд на Рафеля. Едва заметно пожала плечами.
– Но ты считаешь иначе, – наконец произнес Рафель.
– В мужья нужно брать соотечественника.
– Мой дом – Чаша.
– Однако твой дед отрекся от тебя. Моя семья следует традициям.
– Твоя тетя не видит никаких проблем.
– Она не живет в Каменной Чаше. А мне придется отвечать перед семьей. – Мала покачала головой, разглядывая его. – В тебе есть что-то неправильное. Что-то не от джаи.
Рафель нахмурился.
– И что же?
Склонив голову, она смотрела на него.
– Сложно сказать. Может, это скверна кели. Может, твое сердце украла водяная роза, девушка с черной косой и серебряным поясом на бедрах. Я слышала, что девушки кели очень мягкие. Они не похожи на джаи. Не похожи на пустынных девушек. Мы – ястребы, а они – воробушки. – Она рассмеялась. – Нет, не думаю, что ты мой мужчина. Я чту обычаи.
Рафель рассмеялся в ответ.
– Неужели? Ты, которая носит шарф кели и подводит глаза, как девушка кели, называешь себя джаи?
Она передернула плечами.
– Я и не думала, что ты поймешь.
– Я джаи. Мой крюконож остер.
– Это ты так считаешь. – Она покачала головой. – Возвращайся в Кели, Рафель. Найди себе мягкую водяную девушку, которая полюбит оставшийся в тебе вкус пустыни. Твой дед прав. Тебе здесь не место.
Она закрыла лицо шарфом.
Рафель смотрел, как она идет прочь, покачиваясь на ветру, как юбки льнут к ее бедрам. На мгновение ему захотелось догнать ее, но он заставил себя сохранять неподвижность. Преследование лишь усугубит унижение. Он повернулся и зашагал прочь, пока бдительные дуэньи не поняли, что его отвергли.

Путь  пашо заключается не только в чтении книг. Знание опасно. Мы поняли это благодаря Первой эпохе, когда люди учились быстро, словно муравьи. Мы поняли это, потому что от их творений почти ничего не осталось. Знание всегда имеет две стороны. На каждую выгоду есть угроза. На каждое добро – зло. Небрежность и простые решения ведут к хаосу. 
Пашо должен не просто обрести знание, но заслужить его. Наши библиотеки заперты, а хранящиеся в них идеи разделены по уровням мудрости. Мы храним эти знания под замком не потому, что жаждем власти, в чем нас часто обвиняют непосвященные. Мы храним их потому, что боимся их. 
Чтобы стать  пашо, нужно пройти не дорогой учения, но дорогой мудрости. Миллинер понимал, что знание должно распространиться снова, однако на этот раз без разрушения. Знание и технологию нельзя передать любому, кто их требует. Это приведет к катастрофе. Мы поняли это благодаря Первой эпохе. Мы действовали слишком быстро – и были наказаны. На сей раз мы действуем медленно, с черепашьей скоростью, и надеемся, что второго Очищения не будет. 
Пашо  Чо Ган, CS 580
(«Мудрость пашо », т. XX)

– Вчера я ходил на свидание.
Старый Гавар сидел перед дверью своего хаси, в окружении сохнущих груд красного перца чили. Жгучий запах пропитал воздух, и Рафель закашлялся. Ухмыляясь, старик вытаскивал сушеные стручки из разных куч, придирчиво вертел в пальцах, затем кидал в ступку и перемалывал в красную пыль, после чего ссыпал хлопья в глиняную урну.
– Итак, внук решил снова меня навестить.
– Что ты сказал Биа’ Хардез?
Старик засмеялся.
– Мала отказала тебе, да? – Он пристально изучил злое лицо Рафеля и вновь принялся молоть перец, качая головой и улыбаясь. – Даже твоя безмозглая мать могла бы догадаться, что не следует устраивать встречу с этой девушкой.
– Ты отравил мое имя для нее.
Дед снова засмеялся, продолжая молоть перец.
– Отнюдь. – Над ступкой поднимались красные облачка. – Но я не удивлен. Ее дед сражался со мной. Он погиб, как пустынный лев. Мы вместе брали мосты Кели. Штурмовали башни. Мала слишком горда, чтобы взять в мужья поедателя рыбы. Не знаю, о чем думала твоя мать. Я ничего не боюсь, но никогда не послал бы моих воинов в безнадежную битву. – Он пересыпал молотый перец в урну. – Тебе следует встретиться с семьей Ренали. У них есть дочь.
– С теми, кто продает рисовое вино из Кели? – Рафель нахмурился. – Ты слишком плохо обо мне думаешь.
Старик засмеялся.
– Что? Мой внук все-таки джаи?
– Я всегда им был.
– Ты бы сжег Кели?
– Мы не воюем.
– Война бесконечна. Они посылают к нам своих людей и товары. Девушки вроде Малы носят шарфы кели. Как ты думаешь, скоро ли мы превратимся в каи, станем еще одним племенем, которое выглядит, и одевается, и говорит как кели? Такие войны бесконечны. Хочешь доказать, что ты джаи? Помоги мне снова развязать войну и поставить кели на место.
– Какую войну ты сможешь развязать? – усмехнулся Рафель.
Глаза старого Гавара метнулись к Рафелю, вернулись к ступке. Уголки его рта скривились в улыбке.
– Мой крюконож по-прежнему остер. Я до сих пор наставляю деревни Чаши. Многие хотят воевать с кели. Если ты джаи, ты нам поможешь.
Рафель покачал головой.
– Пашо  не участвуют в войнах. Я буду рядом, если ты хочешь обеспечить деревню водой. Если хочешь накормить наших детей. Того, что ты просишь, я дать не могу.
– Не можешь? Или не хочешь? – Старик пристально посмотрел на Рафеля и улыбнулся, обнажив стертые желтые зубы. – Всевидящая самоотверженная мудрость пашо . – Он сплюнул. – Одна рука открыта, и в ней глаз, другая спрятана за спиной, и в ней петля. Взгляни на грязных каи, которых захомутали кели. Они приняли твое знание.
– До нас у них не было ни письменности, ни элементарной гигиены. Они голодали. Теперь они сыты и довольны.
– И неотличимы от кели. Пришли пашо  и дали им письменность – и они перестали быть каи. – Он снова сплюнул.
Рафель наклонил голову.
– Ты зовешь мое знание знанием кели, но ты был бы прав лишь в том случае, если бы мы давали его только кели. Если использовать его на пользу джаи, оно станет знанием джаи. У знания нет хозяина. Ты жалуешься на электростатику кели, но не хочешь использовать мое знание.
– Джаи не работают на фабриках. Мы не торговцы. Мы сеем в сезон дождей и воюем в сезон засухи. Это путь джаи.
– В таком случае джаи уйдут в небытие, а кели будут процветать.
Старик рассмеялся.
– Нет. Кели сгорят, а мы напишем им эпитафию в грязи их душного убежища. Я уже отправил крюковоинов во все концы Чаши. Тысячи откликнулись на мой призыв. Чему ты удивляешься? Кели стали слишком наглыми. Повсюду их толстые колеса, их шарфы, их спиртное, их радиостанции. Если ты джаи, ты поможешь нам искоренить кели раз и навсегда.
– Пашо  сохраняют нейтралитет. Мы не ведем войн.
Старик раздраженно махнул рукой, красной от прилипших кусочков перца чили.
– Думаешь, вы не ведете войн? Лишь потому, что кровь не струится по нашим переулкам? Сегодня электростатика и косметика кели, завтра – наушники. Дары, которые пашо  дали кели, убивают нас день за днем. Чем это закончится? Тем, что джаи начнут есть рыбу? Конечно, это война, что бы ни говорили вы, пашо , и ваши приспешники. – Его черные глаза сурово смотрели на Рафеля. – Если ты джаи, то используешь знание на своей коже ради целей джаи и вступишь в войну.
Рафель нахмурился.
– Какого знания ты столь отчаянно добиваешься, дед? Хочешь заразить озера и рыбу кели радиацией, чтобы их женщины заболели, а мужчины утратили плодовитость? Хочешь наслать на них вирус, живущий только в их климате? Чтобы завалить мосты трупами, чтобы лишь ветер гулял над тысячей озер? – Рафель махнул рукой в сторону края деревни. – Чему научил нас старый город, если мы жаждем столь разрушительной силы? А ведь я сижу в пяти шагах от тебя, и все благодаря безрассудству древних.
– Не надо читать мне нотаций, мальчишка. Я тоже выучил первую тысячу стансов.
– А потом попытался уничтожить все, что построили пашо . Как обиженный ребенок, который бьет глину, потому что не может вылепить из нее желаемое.
– Нет! Меня им не вылепить! Они замыслили гибель джаи. Тысячу лет спустя сможет ли кто-нибудь отличить нас от кели? Будут ли наши женщины носить серебряные пояса, а их – золотые браслеты на запястье? Что тогда? Что станет с джаи?
Рафель покачал головой.
– Я не могу дать тебе то, что ты просишь. Несколько знающих человек сумели очистить от нас всю планету. Теперь мы, пашо , направляем знание. Наши предки действовали слишком быстро, быстро, как нетерпеливые муравьи. Теперь мы действуем медленно, с осторожностью. Мы понимаем, что знание – лишь ужасный океан, который нам предстоит пересечь, и надеемся, что за ним лежит истина. Это не игрушка, чтобы использовать ради нашего удовольствия.
Старый Гавар скорчил гримасу.
– Красиво сказано.
– Риторика. Пашо  должен уметь говорить – или погибнет в далеких землях.
– Своим умением говорить ты прикрываешь черные дела. Позволяешь детям гибнуть от желтой болезни, а мужчинам – истекать кровью от боевых ран. Мы догадываемся, каким знанием ты владеешь. Мы знаем, что у тебя есть ключи от тысячи замков и что ты раздаешь их скупо, согласно замыслу пашо . – Старик схватил стручок чили и швырнул в ступку. Схватил еще один и кинул туда же. – Так скупо.
Он поднял глаза на Рафеля.
– Мне не нужно знание, которое пашо  называют подобающим. Мне нужно, чтобы джаи выжили. Мне нужно, чтобы, когда о кели забудут, а каи останутся в воспоминаниях как презренные рабы, джаи писали историю. Джаи пьют мез. Мы носим золото, а не серебро. Мы пишем в пыли эпитафии павшим врагам и смотрим, как их уносит ветер пустыни. Вот что такое путь джаи. Пашо  сотрут его и превратят нас в беззубое племя слуг. Я этого не допущу. Говорю тебе, внук, Кели сгорит. И сгорит потому, что кели так и не удалось вырвать военные знания из ваших эгоистичных татуированных кулаков. – Старик натянуто улыбнулся. – Я должен поблагодарить вас, пашо , за нейтралитет, раз уж больше не за что. Меня это устраивает. Отправляйся в Кели, внук. Скажи, что Гавар Ка’ Корум возвращается.

В своих странствиях  пашо всегда должен проявлять уважение. Вполне естественно, что люди возражают против присутствия и мыслей чужака. Терпение и хитроумие – лучшие инструменты  пашо. Наша работа ведется на протяжении многих поколений, и много поколений сменится, прежде чем она подойдет к концу. Спешить некуда. Спешка – вот что уничтожило наших предков. Мы строим предположения, мы действуем медленно, мы выжидаем. Если нам не рады на новом месте, мы не настаиваем и ждем приглашения. Столкнувшись с препятствиями, мы склоняемся перед ними. Знание и влияние хрупки. Наша репутация – нейтралитет, мораль и человечность – должна победить сталь и акустику. Люди развязывают войны.  Пашо – никогда. 
Пашо  Налина Десаи, CS 955
(Лекция 121: Об этикете в странствиях)

На девятый день после возвращения Рафеля начались дожди. Плотные серые тучи затянули горизонт, скапливаясь, закрывая небо на юго-востоке. Затем поплыли над Чашей, неся тяжелые, сочащиеся влагой чрева. Наконец медленно раскрылись – и серые мазки струящейся воды прочертили воздух. Желтые равнины потемнели, солнце скрылось за надвигающимися облаками. Крупные капли взбивали облачка пыли. Несколько минут спустя пыль стала грязью, а с небес хлынул водопад. На десятый день кварана  Рафеля тонкая, сверкающая пелена травы, почти светящаяся собственным свежим светом, покрыла желтые равнины за деревней. Дождь продолжал лить.
В семейном хаси мать Рафеля трудилась над праздничной трапезой, вдвойне радостной благодаря приходу дождей. Очаг окружали миски с пряной бараниной, холодным йогуртом и густым супом из красных бобов. Мать улыбалась дождю, помешивая котелки на огне, и не жаловалась, что намокли дрова, собранные на дальних холмах. Она часто прикасалась к Рафелю, словно желая убедиться, что ее сын действительно вернулся.
После полудня она послала его за дедом. Послала вместе с зонтом, огромной черной штуковиной, купленной у торговца-кели. Когда Рафель запротестовал, что ничего не имеет против дождя, мать щелкнула языком и не стала слушать, заявив, что если кто-то и знает, как делать зонты, так это кели, и пользоваться ими не зазорно.
Рафель шагал по деревне, избегая затопленных переулков и водяных струй, лившихся с крыш хаси. Высоко в небесах сверкнула молния. В отдалении заворчал гром. Девушка в черно-красной одежде выбежала из переулка навстречу Рафелю, с улыбкой посмотрев на его лицо, уже не скрытое электростатической маской. Зонт защищал Рафеля от проливного дождя, однако девушка промокла насквозь – и явно не имела ничего против. Он обернулся и смотрел, как она намеренно прыгает в лужи и желтые потоки, со смехом разбрызгивая воду и грязь.
Двор деда пустовал, красный перец чили был занесен в дом. Мокрый Рафель остановился перед входом.
– Дед?
– Ты еще здесь? – проскрипел изумленный голос.
Отодвинув занавеску, Рафель скользнул внутрь. Тщательно отряхнул зонт и оставил его за дверью. Дед сидел у очага, трудясь над очередным крюконожом. Еще несколько ножей лежали у его ног, блестя от масла и заточки.
– Биа’ хочет, чтобы ты пришел на обед.
Старик фыркнул.
– Она отказывается жить в моем хаси, однако зовет меня на обед. – Подняв глаза, он изучил открытое лицо Рафеля. – Значит, ты завершил кваран ?
– Сегодня.
– Ты вернулся, и земля зазеленела. Добрый знак. И ты не отправился в Кели.
Рафель вздохнул. Сел на утоптанный пол возле ног деда.
– Я джаи, дед. Что бы ты ни думал, это мой дом. Я остаюсь.
– Приятно видеть твое лицо. Несмотря на татуировки.
Рафель выжал мокрый, забрызганный грязью подол. Влага сочилась сквозь пальцы.
– Мне кажется, что я наконец дома. – Он посмотрел наружу, на серую пелену воды, струившуюся с крыши хаси. – Удивительно, что когда-то я терпеть не мог звук дождя. В Кели постоянно идет дождь, и никто его не любит. Некоторые так просто ненавидят. Я думаю, это лучший звук на свете.
– Ты говоришь как джаи. Если возьмешь в руки свой крюконож, я почти поверю, что ты один из нас.
Рафель покачал головой, ухмыляясь.
– Пашо  сохраняют нейтралитет.
Старик насмешливо хмыкнул. Потянулся к бутылке с мезом.
– Тогда выпей со мной, пашо .
Рафель поднялся на ноги.
– На этот раз я  налью тебе. Мне следовало бы сделать это еще в день приезда.
– И нарушить кваран ? Еще чего.
Рафель забрал у деда бутыль, поставил на землю глиняные чашки.
– Ты прав. Мы должны следовать старыми путями. Именно это отличает нас от кели. Мы верны своей истории.
Длинные рукава одеяния пашо  задели чашки, когда он разливал мез.
– Не пролей, – отругал его дед.
Рафель улыбнулся. Подоткнул рукава.
– Я еще не привык к своей одежде.
Он разлил прозрачную, искрящуюся жидкость по чашкам. Аккуратно закупорил бутыль и передал чашку деду.
Они подняли чашки к небу, выплеснули несколько капель предкам и вместе выпили. Мгновение спустя чашка выпала из бессильной руки Гавара и разбилась. Глиняные осколки разлетелись по утоптанной грязи. Челюсти старика сжались. Воздух со свистом проталкивался сквозь стиснутые зубы.
– Мез? – выдохнул он.
Рафель виновато опустил голову и сложил ладони в прощальном жесте.
– Неочищенный. Обычная смерть для джаи. Ты был прав, дед. Война бесконечна. Ты научил этому пашо . Они не забыли. Ты до сих пор преследуешь их в кошмарах.
Поморщившись, старик выдавил сквозь зубы:
– Пашо  заодно с кели?
Рафель виновато пожал плечами.
– Знание нужно защищать, дед…
Он умолк: тело старика содрогнулось. Слюна вылетела из уголка рта. Наклонившись, Рафель вытер ее рукавом своих белых одежд.
– Прости, дед. Кели слишком мягкие, чтобы противостоять нашествию джаи. Ты бы вырезал их, как коз, и обратил бы в прах все труды пашо : библиотеки Кели, его больницы и фабрики. Мы, пашо , не можем допустить открытой войны. Мез казался лучшим вариантом.
Потрясенные глаза старика широко раскрылись. Он крякнул, пытаясь что-то сказать. Очередная судорога сотрясла его тело, и Рафель взял деда за руку и придвинулся ближе, чтобы расслышать шепот:
– Ты предал нас.
Рафель покачал головой.
– Нет, дед, только тебя. Знание принадлежит джаи по праву, как и кели. Твое проклятое нашествие оставило бы нашим детям только пепел. Теперь вместо войны я научу наш народ прокладывать каналы и сажать растения, которые переживут самые жаркие дни засухи. Мы будем процветать. Не бойся, дед, я по-прежнему джаи, что бы ты ни думал о моих татуировках пашо . Твой крюконож затупился, но мой все еще остер.
Тело Старого Гавара замерло. Голова свесилась на грудь. Рафель вытер предсмертную пену с губ деда, последнее свидетельство его гибели. Снаружи ровно шумела вода, смягчая воздух, наполняя иссохшую землю живительной влагой сезона дождей.

Калорийщик

Нет мамочки и папочки у маленького ублюдка! Деньги? Дай монетку!
Уличный мальчишка сделал колесо, потом сальто, и вокруг его обнаженного тела заклубилась желтая пыль с тротуара.
Лалджи остановился и уставился на грязного светловолосого попрошайку, который приземлился прямо перед ним. Его внимание, похоже, подогрело бродяжку, тот сделал еще одно сальто, улыбнулся, продолжая сидеть на корточках, и на его потной чумазой физиономии появилось хитрое и одновременно нетерпеливое выражение.
– Деньги? Дай денег!
Городская жизнь замерла под гнетом полуденной жары. Несколько фермеров в хлопковых комбинезонах вели мулов в направлении полей. Дома из древесины марки «всепогодная» стояли, прислонившись к своим соседям, точно нагрузившиеся под завязку пьяницы, пропитанные дождем и потрескавшиеся от солнца, но в соответствии с обещаниями строившей их компании вполне надежные. В дальнем конце узкой улицы начинались роскошные зеленые заросли «сойпро» и «хайгро», которые, тихонько покачиваясь и шурша на ветру, тянулись к голубому горизонту. Эта деревенька почти ничем не отличалась от тех, что Лалджи видел, путешествуя вверх по реке, – еще один фермерский анклав, отдающий свою интеллектуальную собственность и отправляющий калории в Новый Орлеан.
Мальчишка, заискивающе улыбаясь и кивая головой, точно змея, готовящаяся нанести удар, подполз поближе.
– Деньги? Монетки?
Лалджи сунул руки в карманы на случай, если у мальчишки поблизости болтаются дружки, и смерил его взглядом.
– А с какой стати я должен давать тебе деньги?
Мальчишка приостановился и поднял голову. Затем открыл рот и тут же его захлопнул, решив вернуться к первоначальному, более привычному сценарию:
– Нет мамочки? Нет папочки? – Однако сейчас его слова прозвучали как вопрос, словно он и сам не был уверен в этом.
Лалджи с отвращением поморщился и собрался было пнуть мальчишку ногой, но тот отскочил в сторону и упал на спину, стараясь увернуться, что на короткое мгновение порадовало Лалджи. По крайней мере попрошайка оказался достаточно резвым. Он повернулся и снова зашагал по улице, а у него за спиной слышались жалобные вопли:
– Не-е-е-ет мамочки! Не-е-е-е-ет папочки!
Лалджи раздраженно тряхнул головой. Мальчишка завывал, выпрашивая деньги, но преследовать его не стал. Значит, он не настоящий нищий. Обычный бродяга – скорее всего случайное творение людей, приехавших в деревню и проявивших особое расположение к светловолосым уличным мальчишкам. Ученые и рабочие «Агрогены» и «Мидвест гроуэр» с готовностью демонстрируют сострадание к жителям деревни, расположенной в самом сердце империи.
Сквозь щель между покосившимися хижинами Лалджи увидел роскошную зелень «сойпро» и «хайгро». Одного взгляда на поля калорий хватило, чтобы в голове у него возникли будоражащие воображение картинки загружающихся барж, которые затем отправятся сквозь шлюзы в Сент-Луис или Новый Орлеан, а оттуда в ненасытные утробы мегадонтов. Это было невозможно – зрелище изумрудных полей убедительно говорило о том, что ни один ребенок не может здесь попрошайничать с достаточной достоверностью. Только не там, где повсюду «сойпро». Лалджи снова с возмущением покачал головой и зашагал по узкой тропке между двумя домами.
В темном переулке витал едкий запах «всепогодной» древесины. Парочка чеширов, прятавшихся в тенях, сорвалась с места и исчезла в лучах яркого солнца. Примерно там же находилась кинетическая лавка, которая прислонилась к своим потрепанным жизнью соседям, заполняя переулок вонью навоза и пота животных, смешивавшихся с запахом древесины. Лалджи приблизился к двери из планок и толкнул ее внутрь.
Лучи солнца золотыми стрелами пронизывали мрак, сладковато пропахший навозом. Два нарисованных от руки плаката, висевших на стене, частично оторвались, но оставались вполне читаемыми. Первый гласил: «Немаркированные калории – это голодающие семьи. Мы проверяем лицензии и маркировку». Под надписью был изображен фермер с ничего не выражающими глазами и его стадо. Спонсором выступали «ПурКалории». Другой плакат принадлежал «Агрогене» и представлял собой стандартный коллаж из спиральных пружин, зеленых полей «сойпро» и улыбающихся детей под надписью: «Мы обеспечиваем мир энергией». Лалджи с мрачным видом разглядывал плакаты.
– Уже вернулись? – Хозяин вышел из комнаты, где располагалась силовая установка, вытирая руки о штаны и стряхивая солому и грязь с сапог. Взглянув на Лалджи, он заявил: – Оказалось, что моих запасов недостаточно, и мне пришлось дополнительно кормить животных, чтобы накопить для вас джоули.
Лалджи пожал плечами, поскольку был уверен, что хозяин в последнюю минуту начнет торговаться, совсем как Шрирам, и ему даже не хотелось принимать возмущенный вид.
– Правда? И сколько?
Хозяин лавки, прищурившись, посмотрел на Лалджи и наклонил голову, словно занимая оборону.
– П-пять сотен. – Голос дрогнул, озвучивая сумму, как будто он поперхнулся от собственной жадности.
Лалджи нахмурился и принялся пощипывать усы. Названная сумма показалась ему неслыханной. Деревню буквально переполняла энергия! И, несмотря на благородные плакаты, висевшие на стене, он сомневался, что калории в этой кинетической лавке добыты честным путем. В особенности учитывая тот факт, что всего в нескольких метрах от нее находились весьма соблазнительные зеленые поля. Шрирам часто повторял, что использовать маркированные калории – это все равно что выбрасывать деньги в метановую компост-машину.
Лалджи снова подергал усы, раздумывая, сколько следует заплатить за энергию, не привлекая к себе ненужного внимания. Не вызывало сомнений, что в деревне полным-полно богатых людей, иначе с чего бы кинетики заламывали такие суммы. Допустим, топ-менеджеров по калориям. Деревня располагалась совсем близко к центру. Возможно, именно здесь энергетические монополии «Агрогены» выращивают свои королевские драгоценности. И тем не менее далеко не каждый, кто тут появляется, настолько богат.
– Двести.
Кинетик с облегчением улыбнулся, продемонстрировав Лалджи желтые неровные зубы. Видимо, чувство вины отступило, когда Лалджи начал торговаться.
– Четыреста.
– Двести. Я могу бросить на реке якорь, и мои собственные силовые установки сделают всю работу.
– На это уйдет несколько недель, – фыркнув, заявил хозяин лавки.
– У меня полно времени, – пожав плечами, ответил Лалджи. – Отправьте джоули в собственные катушки. Я сам справлюсь.
– Мне нужно кормить семью. Триста?
– Вы живете ближе к калориям, чем некоторые очень богатые семьи Сент-Луиса. Двести.
Хозяин лавки грустно покачал головой и повел Лалджи в комнату с силовой установкой. Его тут же окутала еще более густая дымка, пропитанная запахом навоза. Большие кинетические барабаны, накапливающие энергию, высотой в два человеческого роста стояли в темном углу, а грязь и навоз плескались вокруг мощных спиральных пружин высокой точности. Солнечные лучи пробивались сквозь щели в крыше, образовавшиеся там, где ветер сорвал черепицу. Повсюду медленно кружились навозные мухи.
Полдюжины очень крупных быков лежали на рабочих дорожках, их грудные клетки медленно вздымались и опадали, на боках высыхал пот, они отдыхали после того, как скручивали пружины для лодки Лалджи. Быки тяжело дышали и, почувствовав запах чужака, насторожились и подобрали под себя мощные ноги. Когда они стали приподниматься, мускулы, подобные громадным булыжникам, начали перекатываться под шкурами, обтягивающими тощие тела. Быки принялись разглядывать Лалджи, и в их глазах ему почудилось презрение и даже нечто похожее на проблеск разума. Один бык оскалился, выставив желтые зубы – совсем как у его хозяина, и Лалджи с отвращением скривился.
– Покорми их.
– Я уже кормил.
– У них кости сквозь шкуры просвечивают. Если хочешь получить мои деньги, покорми их еще раз.
Мужчина нахмурился.
– Они не должны быть толстыми, они должны закручивать ваши проклятые пружины.
Однако он высыпал две полные пригоршни «сойпро» в кормушки.
Быки тут же засунули в них головы и принялись есть, постанывая от жадности. От нетерпения один из них ступил на бегущую дорожку, посылая энергию в истощенные пружины, но сообразил, что сейчас работа от него не требуется и он может спокойно поесть.
– Они были созданы таким образом, чтобы не становиться толстыми, – пробормотал кинетик.
Лалджи небрежно улыбнулся, отсчитывая купюры, и протянул хозяину лавки. Тот снял пружины Лалджи с катушек, закрепленных на стенде, и сложил их перед пускающими слюни быками. Лалджи поднял пружину, крякнув от тяжести. Ее масса не изменилась, но теперь она слегка подрагивала от энергии, накачанной в нее быками.
– Хотите, чтобы вам помогли их отнести? – Сказав это, мужчина даже не думал двинуться с места.
Его взгляд метнулся к кормушке, прикидывая, есть ли шанс прервать дополнительную трапезу.
Лалджи не торопился с ответом, наблюдая за тем, как безрогие быки доедают последние калории.
– Нет. – Он вновь взвесил на руке пружину, стараясь перехватить ее поудобнее. – За остальными придет мой помощник.
Когда Лалджи повернулся к двери, он услышал звук отодвигаемой от животных кормушки и их недовольное ворчание. И в который раз пожалел, что согласился на поездку.
Эта идея пришла в голову Шрираму. Они сидели на крыльце, под навесом у Лалджи, в Новом Орлеане, сплевывая сок бетеля в канаву и глядя на струи дождя. Шахматная партия была в самом разгаре. В конце переулка в сером утреннем тумане скользили велорикши и велосипедисты, влажно поблескивали их зеленые, красные и синие полимеровые пончо.
Подобные партии стали традицией, приятным ритуалом, когда Лалджи находился в городе, а у Шрирама выдавался перерыв от работы в маленькой кинетической компании, где он заряжал домашние и лодочные пружины. Их связывала многолетняя дружба, приносившая немало пользы, когда Лалджи удавалось сохранять калории, исчезавшие в глотках голодных мегадонтов.
Оба играли в шахматы не слишком хорошо, и их партии часто превращались в серию быстрых разменов; водопад взаимоуничтожения, после которого доска пустела, и оба недоуменно взирали на нее, пытаясь понять, стоило ли им так ходить. После очередного размена Шрирам спросил у Лалджи, не собирается ли он вверх по реке, за границы южных штатов.
Лалджи покачал головой и сплюнул кровавый сок бетеля в переполненную дождевой водой канаву.
– Нет, там еще ни разу не возникло ничего прибыльного. А джоулей нужно потратить слишком много, чтобы добраться туда. – Тут Лалджи с удивлением обнаружил, что у него все еще остается ферзь, и воспользовался им, чтобы съесть пешку противника.
– А если расход энергии будет оплачен?
Лалджи рассмеялся, дожидаясь ответного хода Шрирама.
– Кем? «Агрогеной»? Или людьми из ИП ? Пока туда ходят только их лодки. – Он нахмурился, сообразив, что его ферзю угрожает оставшийся у Шрирама конь.
Шрирам молчал, не прикасаясь к своим фигурам. Лалджи оторвал взгляд от доски, и его удивило серьезное выражение лица друга.
– Я заплачу, – заявил Шрирам. – Я и другие. Есть человек, которого мы хотели бы видеть на юге. Особенный человек.
– Так почему не отправить его на юг на гребном колесе? Плыть вверх по реке очень дорого. Это сколько же мегаджоулей уйдет? Я буду вынужден поменять пружины лодки, и что тогда скажет патруль? «Куда ты плывешь, чудак-индиец, на своей маленькой лодке с таким количеством пружин? Далеко? И с какой же целью?» – Лалджи покачал головой. – Пусть ваш человек поедет на пароме или на барже. Разве так не дешевле? – Он махнул рукой на шахматную доску. – Твой ход. Тебе следует взять моего ферзя.
Шрирам задумчиво покачал головой, но хода делать не стал.
– Дешевле, да…
– Но?
Шрирам пожал плечами:
– Быстрая, незаметная лодка привлечет меньше внимания.
– И о ком идет речь?
Шрирам огляделся по сторонам, и на его лице появилось вороватое выражение. Метановые лампы горели призрачным бирюзовым светом за соседскими окнами, испещренными дождевыми каплями. Дождь барабанил по крышам и заливал водой пустой переулок. Где-то звал подругу чешир, едва слышно мяукая, но его голос заглушал шум падающей воды.
– Крео дома?
Лалджи удивленно приподнял брови.
– Ушел в гимназию. А что? Какое это имеет значение?
Шрирам пожал плечами и смущенно улыбнулся:
– Будет лучше, если некоторые сведения останутся только между нами, старыми друзьями, которых многое связывает.
– Крео со мной уже много лет.
Шрирам что-то невнятно проворчал, снова огляделся, наклонился вперед и понизил голос, заставив Лалджи также податься ближе.
– Есть человек, которого очень хотели бы отыскать компании-калорийщики. – Он постучал по своей лысой голове. – Очень умный человек. Мы хотим ему помочь.
Лалджи тихонько ахнул.
– Потрошитель генов?
Шрирам отвел взгляд в сторону.
– В некотором смысле. Калорийщик.
Лицо Лалджи исказила гримаса отвращения.
– Еще одна причина держаться от этого подальше. Я не хочу иметь никаких дел с убийцами.
– Нет, нет. Конечно же, нет! И все-таки… однажды ты привез огромную табличку, разве нет? Кое-кого немного подмажем, ты приплываешь в город, и тут Лакшми улыбается калорийному бандиту, сделавшему себе имя и больше не торгующему антиквариатом. Какая замечательная маскировка!
Лалджи пожал плечами:
– Мне повезло. Просто я знал человека, который помог мне пройти шлюзы.
– И в чем проблема? Сделай это еще раз.
– Если его разыскивают компании-калорийщики, это опасно.
– Однако задача разрешима. Шлюзы ты пройдешь без особого труда. Это гораздо легче, чем ввозить нелицензированное зерно. Или нечто столь же крупногабаритное, как та табличка. Речь пойдет о человеке. Ни одна собака-нюхач  им не заинтересуется. Посади его в бочку. Это легко. И я заплачу. За все твои джоули и плюс еще кое-что.
Лалджи втянул сок бетеля, снова сплюнул красным и задумался.
– И на что второсортный кинетик вроде тебя может рассчитывать? Что может сделать этот калорийщик? Потрошители генов работают на крупных шишек, а не на таких, как ты.
Шрирам мрачно ухмыльнулся и пожал плечами:
– А ты не думаешь, что «Ганеша кинетик» однажды станет великой компанией? Следующей «Агрогеной»?
Приятели расхохотались от абсурдности такого предположения и сменили тему.

Патрульный из ИП стоял на посту со своей собакой и загородил путь Лалджи, когда тот возвращался на лодку с тяжелой пружиной в руках. Шерсть пса встала дыбом, когда Лалджи приблизился, и он дернулся вперед, обнюхивая его своим плоским носом. Охранник с трудом удерживал животное на поводке.
– Я должен тебя проверить.
Его шлем лежал на траве, но патрульный потел под жарким солнцем в серой защитной форме, утяжеленной широким ремнем пружинного ружья и патронташа.
Лалджи замер на месте. Пес глухо рычал и медленно подбирался все ближе. Он обнюхал его одежду, оскалив зубы, снова принюхался, затем черный мех заискрился синим, он расслабился и завилял обрубком хвоста. Розовый язык вывалился из пасти, и Лалджи кисло улыбнулся в ответ, довольный тем, что не пытается провезти калории и ему не нужно будет изображать тупую покорность, когда постовой из ИП потребует предъявить разрешение, после чего начнет проверять, заплачены ли необходимые налоги.
Как только пес изменил цвет, охранник слегка расслабился, но продолжал внимательно вглядываться в лицо Лалджи, пытаясь вспомнить, не видел ли он его на фотографиях разыскиваемых преступников. Лалджи терпеливо ждал, давно привычный к подобным вещам. Многие люди пытались красть у «Агрогены» и других компаний, но Лалджи не слышал, чтобы кто-либо защищал интеллектуальную собственность. Он продавал антиквариат, приобретал самые разные изделия из прошлого века и не имел никакого отношения к похитителям калорий, которых можно увидеть на фотографиях в корпоративных альбомах ИП.
Наконец Лалджи получил разрешение на свободное передвижение. Он вежливо кивнул и стал спускаться по лестнице к причалу, где стояла на приколе его лодка. По реке медленно ползли глубоко просевшие в воде громоздкие баржи, перевозящие зерно.
Движение было оживленным, но не имело ничего общего со столпотворением, происходящим во время сбора урожая, когда Миссисипи заполняли калории, плывущие вниз по течению, собранные в сотнях городов, подобных этому. Баржи забивали речные артерии, начиная от Миссури, Иллинойса и Огайо с тысячами мелких притоков. Некоторое количество калорий доплывет только до Сент-Луиса, где их сожрут мегадонты и превратят в джоули, но остальное, то есть большая часть, доберется до Нового Орлеана, где бесценное зерно погрузят на клиперы и дирижабли крупных компаний. А дальше они пройдут многие мили, влекомые ветрами и морскими течениями, и дадут людям возможность сделать новые посадки и собрать новый урожай, чтобы мир не голодал.
Лалджи мечтательно посмотрел, как мимо медленно проплывают баржи, наполненные бесценным зерном, затем перехватил пружину и взобрался на свою лодку.
Крео лежал на палубе, на том самом месте, где Лалджи его оставил. Мускулистое, смазанное маслом тело поблескивало на солнце, светловолосый арджуна, ожидающий начала славной битвы. Его брейды окружали голову ореолом, а вплетенные в кончики кости лежали на горячих досках, словно брошенные рукой предсказателя. Он даже глаз не открыл, когда Лалджи запрыгнул в лодку. Лалджи подошел и встал, загородив лучи солнца, падающие на Крео. Только после этого молодой человек неохотно открыл голубые глаза.
– Вставай.
Лалджи уронил пружину на мощный живот Крео.
Тот крякнул, подхватил пружину, легко сел и поставил ее на палубу.
– Остальные готовы?
Лалджи кивнул. Крео взял пружину и по узкой лестнице начал спускаться вниз, в машинное отделение. Вставив пружину на место, он вернулся и сказал:
– Твои пружины настоящее дерьмо. Я не понимаю, почему ты не используешь более крупные. Эти приходится заново закручивать каждые двадцать часов. Если бы ты взял пару больших пружин, мы смогли бы добраться сюда, не теряя времени даром.
Лалджи нахмурился и кивнул в сторону охранника, стоявшего на берегу и смотревшего в их сторону.
– И что сказали бы власти Среднего Запада, узнай они, что мы поднимаемся вверх по реке? – понизив голос, спросил Лалджи. – Люди из ИП набросились бы на нас с вопросами, куда мы направляемся. Они поднялись бы к нам на борт и стали бы спрашивать, почему у нас такие большие пружины, откуда так много джоулей и что за дело у нас в верховьях реки. – Он покачал головой. – Нет и нет. Так лучше. Маленькая лодка, небольшое расстояние, какое кому дело до Лалджи и его тупого помощника-блондина? Никому. Нет, так намного лучше.
– Ты всегда был дешевым ублюдком.
Лалджи смерил Крео взглядом.
– Сорок лет назад ты бы разговаривал по-другому. Тебе пришлось бы грести самому, а не загорать на палубе, предоставив работать чудесным пружинам. И тогда ты бы наконец воспользовался своими замечательными мышцами.
– Мне повезло бы, родись я во время эпохи Экспансии. Тогда мы пользовались бы бензином.
Лалджи собрался ему ответить, но в этот момент мимо пронеслась лодка ИП, оставляя за собой серию длинных волн. Крео метнулся к тайнику, где лежало оружие, Лалджи прыгнул вслед за ним и захлопнул крышку.
– Они охотятся не за нами!
Крео недоуменно посмотрел на Лалджи, расслабился и отошел от тайника. Лодка ИП продолжала мчаться вверх по реке, безудержно расходуя джоули, запасенные в мощных пружинах. Лодка Лалджи начала раскачиваться на волнах, и он ухватился за поручни, глядя вслед быстро удаляющемуся катеру, который вскоре скрылся за массивными корпусами барж.
Крео хмуро посмотрел ему вслед.
– Я бы мог с ними разобраться.
Лалджи испустил глубокий вздох.
– Скорее нас прикончили бы из-за тебя.
Он посмотрел на верхнюю часть берега, чтобы узнать, заметил ли постовой ИП, что они запаниковали. К счастью, его не было видно, и Лалджи вознес безмолвную благодарность Ганапати.
– Мне не нравится, когда их так много, – пожаловался Крео. – Они будто муравьи. В последнем шлюзе я насчитал четырнадцать человек. В том, возле холма. А теперь еще и лодки.
– Здесь самое сердце страны калорий.
– Ты рассчитываешь много заработать за эту поездку?
– А тебе не все равно?
– Раньше ты никогда так не рисковал. – Крео жестом указал на деревушки, вспаханные поля, грязные воды реки и медленно плывущие баржи. – Никто не поднимается настолько высоко вверх по реке.
– Я зарабатываю достаточно денег, чтобы платить тебе. Остальное не твое дело. Будешь напрягать мозги – они превратятся в труху.
Крео с сомнением покачал головой, но соскочил с палубы на берег и зашагал к кинетической лавке. Лалджи повернулся к реке и глубоко вздохнул.
Промчавшийся мимо катер ИП встревожил его не на шутку. Крео был готов сражаться. Им просто повезло, что они не остались лежать на палубе в виде окровавленных трупов – пружинные ружья патрульных ИП не знали промаха. Он устало тряхнул головой, подумав, неужто когда-либо был так же безрассудно уверен в себе, как Крео? Пожалуй, нет. Даже в лучшие свои годы, в ранней юности. Возможно, Шрирам прав. Крео можно полностью доверять, однако он слишком опасен.
Цепочка барж, нагруженных пшеницей «тоталнутриент», проплыла мимо. Счастливые снопы с логотипа улыбались, обещая «здоровое будущее», а также соль фолиевой кислоты, витамины группы B и свиной протеин. Еще одна лодка ИП промчалась вверх по реке, легко лавируя между баржами. Экипаж катера обжег Лалджи ледяными взглядами, и по спине у него побежали мурашки. Стоило ли так рисковать? Если он начинал надолго задумываться, то его инстинкт бизнесмена – наследие тысяч лет кастовой сноровки – говорил ему: нет. Но ведь была еще и Гита. Когда он каждый год подсчитывал свои доходы в Дивали , то думал о том, как отчитается за все, что ей должен. Как он сможет отплатить за то, что значит больше всех его доходов за всю жизнь?
Баржи с «тоталнутриент» плыли мимо, не давая ему никаких ответов.

– Ты хочешь знать, существует ли то, ради чего стоит рискнуть и отправиться вверх по реке?
Лалджи и Шрирам стояли в хорошо проветренной комнате «Ганеша кинетик», наблюдая, как превращается в джоули тонна «суперфлейвор». Два мегадонта Шрирама вращали вал силовой установки, переводя только что поглощенные калории в кинетическую энергию и заряжая главные пружины магазина.
Прити и Биди, работящая парочка. Массивные существа уже не походили на слонов, подаривших им свои ДНК. Потрошители генов сумели создать идеальный баланс между мощной мускулатурой и чувством голода ради единственной цели: поглощать калории и выполнять тяжелейшую работу без жалоб и сомнений. От них исходила отвратительная вонь, хоботы животных волочились по земле.
«Они стареют», – подумал Лалджи, и эту мысль немедленно догнала другая: он и сам стареет. Каждый день он находил седину у себя в усах. Конечно, он выдирал белые волоски, но седина пробивалась снова и снова. Еще и суставы начали болеть по утрам. Голова Шрирама сияла, точно полированное тиковое дерево. Когда же это он успел облысеть? Лысый толстяк. «Интересно, – подумал Лалджи, – в какой несчастливый год мы превратились в стариков?»
Шрирам повторил свои слова, и Лалджи постарался отбросить посторонние мысли.
– У меня нет никаких интересов в верховьях реки. Это провинция компаний-калорийщиков. Я согласен на то, чтобы ты разбросал мой пепел над Миссисипи вместо священного Ганга, но в своей следующей жизни я бы не хотел, чтобы мой труп приплыл из Айовы.
Шрирам нервно переплел пальцы рук, огляделся и понизил голос, хотя ровное гудение валов заглушало прочие звуки.
– Пожалуйста, друг, есть люди… которые хотят… убить этого человека.
– А почему меня должна волновать его судьба?
Шрирам успокаивающе развел руки в стороны.
– Он знает, как делать калории. «Агрогена» желает его заполучить. Очень. И «ПурКалории». Однако он отверг их и им подобных. Его разум очень ценен. Ему необходим надежный проводник, который сможет доставить его вниз по реке. Тот, кто не дружит с ИП.
– И я должен помогать ему только по той причине, что он враг «Агрогены»? Бывший соратник клики Де-Мойна? Бывший член компании-калорийщика, человек, чьи руки перепачканы кровью. Думаешь, он поможет тебе разбогатеть?
Шрирам покачал головой:
– Послушать тебя, так этот человек насквозь порочен.
– Мы ведь говорим о потрошителях генов? Остались ли у такого человека хоть какие-то моральные устои?
– Речь идет о генетике, а вовсе не о потрошителе генов. Генетики подарили нам мегадонтов. – Он махнул рукой в сторону Прити и Биди. – А мне – пропитание.
Лалджи повернулся к Шрираму.
– Прячешься за словами – ты, голодавший в Ченнаи  во время нашествия японского долгоносика с измененными генами? Когда земля превратилась в алкоголь? До того как «Ю-Текс», «Хайгро» и все остальные так вовремя там объявились? Ты ждал в доках, когда привезли семена, ты видел, как они сидели за своими крепкими заборами и прятались за спинами охранников, дожидаясь, когда придут люди с деньгами, чтобы их купить? Я не намерен вести дела с такими типами. Да плевал я на него, на твоего производителя калорий. Пусть его забирают дьяволы из «ПурКалории», вот что я тебе скажу.

Город оказался именно таким, каким его описал Шрирам. Трехгранные тополя и ивы боролись за пространство на берегах реки, где над водой вздымались отдельные опоры моста. Лалджи и Крео смотрели вверх на ржавеющие конструкции, паутину проводов, стали и бетона, медленно осыпающихся в реку.
– Как ты думаешь, сколько денег принесет сталь? – спросил Крео.
Лалджи закинул в рот пригоршню семечек, обработанных защитными препаратами, и принялся щелкать их зубами. Шелуху он выплевывал в реку.
– Не слишком много. Потребуется огромное количество энергии, чтобы разрезать ее, а после расплавить. – Он покачал головой и снова выплюнул шелуху. – Напрасная трата энергии – изготавливать подобные сооружения из стали. Лучше использовать твердое дерево «фастджен», всепогодные сорта.
– Но только не для такого расстояния. Теперь это невозможно сделать. Ну, разве что в Де-Мойне. Я слышал, они там сжигают уголь.
– У них электрический свет горит всю ночь и есть компьютеры величиной с дом. – Лалджи пренебрежительно махнул рукой и занялся лодкой. – Кому нужен теперь такой мост? Напрасная трата ресурсов, да. Паром и быки с легкостью решают все проблемы.
Он спрыгнул на берег и начал подниматься по осыпающимся ступенькам. Крео последовал за ним.
Когда они выбрались наверх, их глазам открылась окраина города. Дома, которые выросли на этом берегу реки еще в те времена, когда люди ежедневно ездили в центр с окраин и обратно, когда бензин стоил дешево, теперь неуклонно разрушались. Город отбросов, построенный из отбросов, столь же зыбкий и ненадежный, как вода, перестал существовать, когда стоимость переезда с места на место стала слишком высокой.
– Проклятие, что за место такое? – пробормотал Крео.
Лалджи цинично улыбнулся и кивком указал на зеленые поля за рекой, где «сойпро» и «хайгро» тянулись до самого горизонта.
– Колыбель цивилизации, верно? «Агрогена», «Мидвест гроуэрс груп», «ПурКалории» – все владеют там полями.
– Да? И тебя это возбуждает?
Лалджи повернулся и посмотрел на цепочку барж, медленно плывущих по течению, – отсюда, с высоты, они уже не казались огромными.
– Если бы мы сумели превратить их калории в джоули, происхождение которых невозможно отследить, то стали бы богатыми людьми.
– Продолжай мечтать. – Крео глубоко вздохнул и потянулся. – Я теряю форму, когда так долго плаваю на лодке. Мне следовало остаться в Новом Орлеане.
Лалджи насмешливо приподнял брови.
– Разве ты не получаешь удовольствия от нашего путешествия? – Он указал на противоположный берег реки. – Где-то там, возможно, именно на этих акрах, парни из «Агрогены» создали «сойпро». И все считали их гениями. – Лалджи нахмурился. – Но появились долгоносики, и людям стало нечего есть.
Крео скорчил гримасу.
– Я не сторонник теории заговоров.
– Тебя еще на свете не было, когда это произошло. – Лалджи повернулся и повел Крео через развалины. – Но я прекрасно помню: никогда раньше подобного не случалось.
– Монокультуры слишком уязвимы.
– «Басмати» не был монокультурой! – Лалджи махнул рукой в сторону зеленых полей. – «Сойпро» – это монокультура, «пуркал» – монокультура. Монокультуру создали потрошители генов.
– Как скажешь, Лалджи.
Лалджи взглянул на Крео, пытаясь понять, возражает он ему или нет, но Крео не отрывал глаз от развалин, и Лалджи решил прекратить дискуссию и начал считать улицы, двигаясь в указанном направлении.
Проспекты оказались невероятно прямыми, абсолютно одинаковыми и такими широкими, что по ним могло пройти стадо мегадонтов и проехать двадцать рикш на велосипедах, выстроившихся в шеренгу, и это был только пригород. Лалджи включил воображение, пытаясь представить масштабы прежней жизни, но ничего не вышло.
Группа ребятишек наблюдала за ними из дверного проема обвалившегося дома. Половину бревен местные растащили, другую разбили, и куски дерева торчали из фундамента точно скелет крупного животного, плоть которого давно сошла.
Крео показал им пружинное ружье, и детвора разбежалась.
– Что мы здесь забыли? Ты получил наводку на партию антиквариата?
Лалджи пожал плечами.
– Брось, через пару минут мне придется тащить эту штуку. Кончай скрытничать.
Лалджи посмотрел на Крео.
– Тебе будет нечего тащить. Речь идет о человеке. Мы ищем одного типа.
Крео недоверчиво фыркнул, Лалджи промолчал.
Наконец они вышли на перекресток, посреди которого лежал разбитый старый светофор. Вокруг сквозь дорожное покрытие проросла трава, и одуванчики качали желтыми головками. На противоположной стороне перекрестка стояло высокое кирпичное здание, развалины бывшего административно-общественного центра. Однако стены его все еще держались – материалы, использованные при строительстве, оказались достаточно надежными.
По пустырю пробежал чешир. Крео попытался его подстрелить, но промахнулся.
Лалджи осмотрел кирпичное здание.
– Это то место, что нам нужно.
Крео проворчал что-то неразборчивое и выстрелил в мерцающую тень другого чешира.
Лалджи подошел и осмотрел светофор, ему вдруг стало любопытно, представляет ли он хоть какую-то ценность, но обнаружил, что конструкция полностью проржавела. Лалджи медленно огляделся, пытаясь найти хоть что-то полезное, чтобы захватить с собой. Среди таких развалин иногда попадались уникальные артефакты. Ему удалось найти табличку «Коноко» в подобном месте, которое должно было быть поглощено «сойпро», причем пребывавшую в идеальном состоянии. Очевидно, она никогда не находилась под открытым воздухом, не подверглась воздействию разгневанных толп времен энергетического коллапса. Он продал ее менеджеру «Агрогены» за цену, превысившую стоимость всего груза «хайгро», доставленного контрабандой.
Женщина из «Агрогены» рассмеялась, увидев табличку, и повесила ее у себя в кабинете на стене рядом с менее значительными артефактами эпохи Экспансии: пластиковыми стаканчиками, компьютерными мониторами, фотографиями гоночных автомобилей, ярко раскрашенными детскими игрушками. Повесив табличку на стену, она отошла и пробормотала, что это была могущественная компания… даже глобальная.
Глобальная.
Она произнесла это слово почти с сексуальным желанием, глядя на табличку из красных полимеров.
Глобальная.
На мгновение Лалджи был поражен ее видением: компания, которая получала энергию из самых отдаленных уголков планеты и продавала ее через несколько недель после этого; компания, пересекавшая временные зоны с такой же легкостью, как Лалджи переходил на другую сторону улицы, чтобы навестить Шрирама.
Женщина из «Агрогены» повесила табличку на стене, точно голову убитого мегадонта, и в тот момент, находясь вблизи эмблемы самой могущественной компании в мире, Лалджи вдруг испытал внезапный приступ печали, поняв, как много потеряло человечество.
Лалджи отбросил воспоминания, продолжая оглядываться по сторонам, стоя посреди перекрестка и пытаясь отыскать своего пассажира. В руинах промелькнули несколько чеширов, их дымные призрачные очертания пульсировали в лучах солнца и скрывались в тени. Крео перезарядил пружинное ружье и выстрелил снова. Мерцание прекратилось, и на его месте возникла небольшая кровавая груда.
Крео снова перезарядил ружье.
– И где твой парень? – спросил он.
– Думаю, скоро появится. Если не сегодня, то завтра или послезавтра.
Лалджи направился к ступенькам центра и вошел в разбитые двери. Внутри было сумрачно и пыльно, повсюду виднелись следы птичьего помета. Он обнаружил лестницу и стал подниматься наверх, пока не нашел разбитое окно, из которого открывался хороший вид. От порыва ветра оконная рама задребезжала, и Лалджи почувствовал, как ветер дергает его за усы. В голубом небе кружила пара воронов, внизу Крео перезаряжал пружинное ружье и стрелял в чеширов. Когда ему удавалось попасть, раздавался рассерженный визг. На поросшем сорняками тротуаре оставались кровавые пятна, животные разбегались во все стороны.
Лалджи осмотрелся. Неподалеку город уже уступал свои права полям, его дни были сочтены. Очень скоро дома окончательно превратятся в руины, которые покроет идеальное зеленое одеяло «сойпро». И история пригорода, нелепая, недолговечная, погибнет, поглощенная торжествующим маршем энергии. Небольшая потеря с сегодняшней точки зрения, но какая-то часть Лалджи сжималась, когда он думал о том, как время стирает все следы. Он слишком часто вспоминал Индию своего детства, чтобы получать удовольствие от исчезновения чего бы то ни было. По пыльным ступенькам Лалджи спустился обратно к Крео.
– Видел кого-нибудь? – спросил Крео.
Лалджи покачал головой. Крео нахмурился и выстрелил в чешира – промах. Он был прекрасным стрелком, но попасть в почти невидимых зверьков удавалось нечасто. Крео снова зарядил ружье.
– Здесь удивительно много чеширов, – заметил он.
– Их некому уничтожать.
– Мне следует собрать их шкуры и забрать в Новый Орлеан.
– Только не на моей лодке.
Теперь чеширы убегали, сообразив, насколько опасен их противник. Крео прицелился и выстрелил в мерцающий свет, метнувшийся вдоль противоположной стороны улицы.
Лалджи самодовольно усмехнулся:
– Тебе никогда в них не попасть.
– А ты посмотри. – Крео тщательно прицелился.
На них упала тень.
– Не стреляйте.
Крео резко развернул пружинное ружье.
Лалджи махнул рукой Крео.
– Стой! Это он!
Они увидели худого старика с поредевшими седыми волосами некогда каштанового цвета. Тяжелую челюсть скрывала густая седая щетина. Он был одет в грязный рваный мешок из пеньки, но в умных ввалившихся глазах Лалджи увидел свет знания и вспомнил о давно забытом отшельнике, перепачканном пеплом и в лохмотьях, с глазами, полными мудрости. Лалджи постарался отбросить эти воспоминания. Стоявший перед ним не был святым. Такой же человек, как и все, к тому же потрошитель генов.
Крео прицелился в далекого чешира.
– На юге я получу хорошие деньги за каждого убитого котика, – заявил он.
– Здесь ты ничего не получишь, – сказал старик.
– Да, но они вредители.
– Не их вина, что мы сделали их настолько совершенными. – Старик неуверенно улыбнулся, словно пробовал, как у него это получается. – Пожалуйста. – Он присел на корточки рядом с Крео. – Не стреляйте.
Лалджи положил руку на пружинное ружье Крео.
– Оставь чеширов в покое.
Крео нахмурился, но опустил ружье.
– Я Чарльз Боумен, – сказал калорийщик и выжидательно посмотрел на них, словно ждал узнавания. – Я готов. Мы можем уходить.
Лалджи не сомневался, что Гита мертва.
Временами он делал вид, что это не так, и представлял, что она живет другой жизнью после его ухода.
Однако он совершенно точно знал, что она умерла.
И втайне мучился. Она являлась частью его жизни, которая липла к нему, как собачье дерьмо к ботинкам, и делала ничтожным в собственных глазах. Нечто подобное с ним произошло после того, как он без всякой причины швырнул камень в голову мальчишки, чтобы убедиться, что может так поступить; или когда вырывал из земли зерна и поедал их одно за другим, слишком голодный, чтобы с кем-нибудь поделиться. А потом появилась Гита. Постоянная, верная Гита. И то, что он покинул ее, вместо того чтобы жить рядом с калориями… Она стояла в доках и махала ему рукой, когда он поставил парус, именно она заплатила за его проезд.
Лалджи помнил, как преследовал ее, когда она была маленькой, спешил за шелестом ее длинной рубашки и свободных штанов, когда она убегала от него, помнил ее черные волосы и глаза и белизну зубов. «Действительно ли она была такой красивой, как мне казалось?» – спрашивал себя Лалджи. Сияла ли ее коса так, как ему вспоминалось, когда она сидела с ним в темноте и рассказывала историю про Арджуна и Кришну, Раму и Ханумана? Столько всего утеряно… Иногда он не был уверен, что помнит ее лицо, возможно, он заменил его образом с древнего плаката, изображавшего девушку из Болливуда, который хранил Шрирам в сейфе своего магазина, чтобы уберечь от влияния света и воздуха.
Довольно долго он думал, что как-нибудь вернется и найдет Гиту. Что сможет ее накормить. Что пошлет деньги и еду в свою разрушенную землю, которая теперь существовала только в его сознании, в его мечтах, в миражах пустыни, – красно-черные сари, женщины в пыли и их черные руки, и серебряные браслеты, и голод, бесконечные воспоминания о голоде.
Он представлял, как возвращает Гиту через сияющее море, привозит к бухгалтерам, рассчитывающим квоты сжигаемых калорий для всего мира. Ближе к калориям, как много лет назад однажды сказала она. Ближе к людям, которые балансировали стабильностью цен на границе катастрофы и сохранили рынок энергии, уравнивая его с потоками пищи. Ближе к маленьким богам, имеющим больше власти, чем у Кали, чтобы уничтожить мир.
Но он знал, что женщина умерла от голода или болезней.
И разве не по этой причине к нему обратился Шрирам? Шрирам, знавший историю его жизни лучше, чем кто-либо другой. Шрирам, который нашел его после того, как Лалджи появился в Новом Орлеане, и узнал в нем своего соплеменника: еще одного индийца, осевшего в Америке, но все еще говорящего на языке поселений пустыни и помнящего свою страну такой, какой она была до нашествия долгоносиков с измененными генами, чумы листьев и коррозии корней. Шрирам, деливший с ним место на полу, когда они работали на фабрике, производящей пружины, и ничего больше – они были благодарны за это, словно сами превратились в мутантов.
Конечно, Шрирам знал, что нужно сказать, чтобы отправить его вверх по реке. Шрирам знал, как сильно хотел Лалджи уравновесить то, что уравновесить невозможно.

Они следовали за Боуменом по пустым улицам и разрушенным переулкам, пробирались по жалким останкам изъеденного термитами леса, через раскрошившиеся бетонные фундаменты и ржавую арматуру, которую не имело смысла использовать, но все еще не желавшую превращаться в пыль. Наконец, когда старик помог им протиснуться между ободранными остовами двух ржавых автомобилей, Лалджи и Крео ахнули.
Подсолнечники возвышались над их головами, джунгли листьев тыквы обвивали ноги, сухие стебли пшеницы шелестели на ветру. Боумен оглянулся на их удивленные лица, и его неуверенная прежде улыбка стала широкой и довольной. Он рассмеялся и махнул рукой, сделал несколько неуверенных шагов сквозь заросший цветами и сорняками сад и повел их дальше, цепляя краем изношенной одежды за сухие стебли капусты и мускусной дыни. Крео и Лалджи пробирались вслед за ним через заросли, благоговейно обходя пурпурные баклажаны, красные сферы помидоров и раскачивающиеся оранжевые перцы. Над подсолнечниками гудели пчелы, отягощенные пыльцой.
Лалджи остановился посреди зарослей и позвал Боумена.
– Эти растения – результат биоинженерии?
Боумен замер на месте, потом побрел обратно, вытирая пот и пыльцу растений с улыбающегося лица.
– Нет, не так, тут важны определения. Однако одно существенно: они не принадлежат компаниям-калорийщикам. Некоторые даже являются наследством. – Он усмехнулся. – Ну или что-то вроде того.
– Как они выжили?
– А, вот вы о чем. – Он наклонился и сорвал помидор. – Японский долгоносик с измененными генами, или завиток 111-б, или, быть может, бактерия цибискоза? – Он откусил кусок от помидора, и сок потек по заросшей седой щетиной щеке. – На сотни миль вокруг нет ничего подобного. Это островок в океане «сойпро» и «хайгро». И серьезный барьер к тому же. – Он задумчиво оглядел сад и снова откусил кусочек помидора. – Конечно, теперь, когда вы сюда пришли, лишь немногие из растений выживут. – Он кивнул на Лалджи и Крео. – Вы принесли с собой инфекцию, а многие из чудом уцелевших растений могут существовать только в изоляции. – Он сорвал еще один помидор и протянул Лалджи. – Попробуйте.
Лалджи внимательно посмотрел на блестящую красную кожу, впился в помидор зубами и ощутил его сладость и кислоту. Усмехнувшись, он протянул помидор Крео, тот попробовал и скорчил гримасу отвращения:
– Предпочитаю «сойпро».
И вернул помидор Лалджи, который быстро и жадно его доел.
Боумен улыбнулся, глядя на работающего челюстями Лалджи.
– Вы достаточно стары, чтобы помнить вкус настоящей еды. Перед уходом можете захватить с собой сколько пожелаете. Все равно они умрут.
Он повернулся и зашагал дальше, решительно раздвигая руками сухие стебли пшеницы.
За садом находились развалины дома. Казалось, его опрокинул мегадонт, протаранив стены, которые рухнули, не выдержав натиска. Упавшая крыша уродливо накренилась с одной стороны, и там скопилась большая лужа дождевой воды. Рядом была выкопана канава для стока в пруд.
Боумен обошел пруд по берегу и стал спускаться по ступенькам, ведущим в подвал. К тому моменту, когда Лалджи и Крео к нему присоединились, он включил тусклый фонарь. Боумен провел лучом, нашел лампу и зажег ее спичкой. Фитилек горел на растительном масле.
Лалджи оглядел подвал. Он оказался небольшим и сырым. На разбитом бетонном полу лежала пара тюфяков. В углу стоял компьютер, футляр из потертого красного дерева поблескивал в слабом свете лампы. Рядом находилась кухня, на полках стояли кувшины с зерном, с потолка свисали мешки с продовольствием – защита от грызунов.
Старик показал на мешок, который лежал на полу.
– Вот мой багаж.
– А как насчет компьютера? – спросил Лалджи.
Боумен нахмурился, глядя на древнее устройство.
– Он мне не нужен.
– Но он довольно ценный.
– Все, что мне требуется, я ношу в голове. То, что находится в машине, моя заслуга. Мой жир сгорел, превращаясь в знание. Мои калории стали анализом данных. – Он нахмурился. – Иногда я смотрю на компьютер и вижу лишь то, как уменьшается мое тело. Когда-то я был толстяком. – Он энергично покачал головой. – Я не буду по нему скучать.
Лалджи запротестовал, но Крео резко повернулся и поднял пружинное ружье.
– Здесь кто-то еще.
Лалджи увидел ее еще до того, как Крео закончил говорить: в углу на корточках сидела девочка, пряталась в тени, – худое веснушчатое существо со свалявшимися каштановыми волосами. Крео со вздохом опустил ружье.
Боумен поманил девочку к себе.
– Иди сюда, Тази. Это люди, о которых я тебе говорил.
«Интересно, – подумал Лалджи, – как долго она сидит в темноте и ждет?» Казалось, она являлась настоящим порождением подвала: длинные волосы, огромные темные зрачки. Он повернулся к Боумену.
– Я думал, речь идет только о вас, – сказал он.
Улыбка Боумена исчезла.
– Вы вернетесь из-за этого?
Лалджи посмотрел на девочку. Была ли она его любовницей? Его ребенком? Приемной дочерью? Он не знал этого. Девочка вложила ладонь в руку старика, и Боумен успокаивающе погладил ее по плечу.
– Нет, это уже слишком. Тебя я согласился отвезти. Я приготовил способ спрятать тебя от разного рода проверок. А насчет нее мы не договаривались. – Лалджи указал на девочку. – Перевозка даже одного пассажира чрезвычайно рискованное дело, а ты хочешь увеличить опасность, еще и взяв с собой девочку? Нет. – Он решительно тряхнул головой. – Невозможно.
– Какая вам разница? – спросил Боумен. – Это ничего не будет стоить. Нас понесет течение. А еды у меня хватит для нас обоих. – Он зашел в кладовую и начал доставать стеклянные кувшины с бобами, чечевицей, кукурузой и рисом. – Вот, посмотрите.
– У нас более чем достаточно еды, – сказал Лалджи.
Боумен скорчил гримасу.
– «Сойпро», полагаю?
– С «сойпро» все в порядке, – заявил Крео.
Старик усмехнулся и поднял кувшин зеленых бобов в рассоле.
– Да, конечно. Но человеку нравится разнообразие. – И он принялся укладывать в сумку новые кувшины, тихонько позвякивая стеклом. Услышав, как презрительно фыркнул Крео, он заискивающе улыбнулся: – Ну хотя бы на черный день. – И он положил в сумку еще пару кувшинов.
Лалджи рубанул ладонью воздух.
– Нам плевать на твою еду. Значение имеет девчонка, она для нас опасна!
Боумен покачал головой:
– Никакой опасности. Никто ее не ищет. Она может путешествовать не скрываясь.
– Нет, ты должен ее оставить. Я возьму только тебя.
Старик с сомнением посмотрел на девочку, она не отвела глаз в сторону, но высвободила руку.
– Я не боюсь, – заявила она. – Я могу жить здесь, как раньше.
Боумен нахмурился и погрузился в размышления. Наконец он покачал головой:
– Нет. – Он посмотрел на Лалджи. – Если она не может поехать с вами, то не поеду и я. Она кормила меня, пока я работал. Я забирал ее калории для своих исследований, когда они должны были достаться ей. Я слишком много ей задолжал и не оставлю на съедение местным волкам. – Он положил руки девочке на плечи и поставил между собой и Лалджи.
Крео бросил на них презрительный взгляд.
– Какая разница? Давай возьмем ее. У нас полно места.
Лалджи покачал головой. Он и Боумен не спускали глаз друг с друга.
– А если он отдаст нам свой компьютер? Мы можем считать это платой.
– Нет, деньги меня не интересуют. Везти ее с собой слишком опасно.
Боумен рассмеялся.
– Так зачем вы вообще сюда приехали, если так боитесь? Половина компаний-калорийщиков желают моей смерти, а вы говорите о риске?
Крео нахмурился.
– О чем это он?
Брови Боумена удивленно поползли вверх.
– Вы не рассказали обо мне своему партнеру?
Крео переводил взгляд с Лалджи на Боумена и обратно.
– Лалджи?
Тот глубоко вздохнул, продолжая пристально смотреть на Боумена.
– Говорят, он способен положить конец монополии производителей калорий и нарушить авторское право «Сойпро».
Крео недоверчиво хмыкнул и возразил:
– Но такое невозможно!
Боумен пожал плечами:
– Для вас – да. А как насчет человека, располагающего нужными знаниями? Насчет того, кто готов посвятить всю свою жизнь спиралям ДНК? Вполне возможно. Если кто-то готов жечь калории для такого проекта, готов тратить энергию на статистику и анализ генома, готов крутить педали, чтобы обеспечить работу миллионов и миллионов циклов работы компьютера, это более чем реально. – Боумен обнял худенькую девочку, прижал ее к себе и улыбнулся Лалджи. – Ну, договорились?
Крео недоуменно покачал головой:
– Я думал, у тебя имеется денежный план, Лалджи, это… – Он снова покачал головой. – Я не понимаю! Проклятие, как же мы заработаем?
Лалджи бросил на Крео неодобрительный взгляд. Боумен терпеливо улыбнулся, он ждал. Лалджи ужасно захотелось схватить лампу и швырнуть ее в лицо старика – тот был настолько в себе уверен!
Он резко повернулся и направился к лестнице.
– Возьми с собой компьютер, Крео. Если девочка будет нам мешать, мы выбросим обоих в реку, а знание останется у нас.

Лалджи помнил, как его отец отодвигал назад свое тхали, делая вид, что он сыт, когда бобовое пюре едва испачкало его тарелку. Он помнил, как мать украдкой подкладывала ему дополнительный кусочек. Помнил внимательную и молчаливую Гиту, когда все они слезали с семейной постели и начинали заниматься своими делами в хижине, пока он поглощал дополнительную порцию. Он помнил вкус хлеба, сухой, как пепел, который он заставлял себя проглатывать.
Он помнил, как, сидя на корточках рядом с отцом в невозможную жару, в клубах желтой пыли, он закапывал зерна, которые им удавалось сохранить, в то время как их можно было съесть, откормить Гиту и выдать ее замуж, а отец улыбался и говорил:
– Из зерен вырастут сотни новых, и тогда мы все наедимся до отвала.
– Сколько зерен из них вырастет? – спрашивал Лалджи.
И тогда его отец смеялся и широко разводил руки в стороны, он казался таким большим и красивым, с крупными белыми зубами, красными и золотыми серьгами и сверкающими глазами.
– Сотни! Тысячи, если ты будешь усердно молиться!
И Лалджи молился – Ганапати и Лакшми, Кришне и Нарайане Деви, Раме и Вишну и всем богам, которых знал, присоединяясь к другим жителям деревни, которые занимались тем же, пока он выливал воду из колодца на крошечные зернышки и сторожил их в темноте, чтобы никто не забрал их и не пересадил на другое поле.
Он сидел каждую ночь под холодными звездами, наблюдая за рядами зерен, ждал, поливал их и молился до того самого дня, когда отец покачал головой и сказал, что это бесполезно. И все же Лалджи продолжал надеяться, а потом пришел на поле, выкопал зерна и понял, что они превратились в сгнившие трупы. Такие же мертвые, как в тот день, когда они с отцом затеяли посадки.
Он сидел на корточках в темноте и жевал холодные мертвые зерна, прекрасно понимая, что ему следует разделить их с остальными, но не мог справиться с голодом и отнести зерна домой. Он сожрал все зерна в одиночку, наполовину сгнившие и покрытые грязью: таким было его первое знакомство с «ПурКалориями».
В свете раннего утра Лалджи искупался в самой священной реке своей новой родины, погрузился в поток Миссисипи, смывая сон и очищаясь перед богами. Когда он выбрался на палубу, вода капала с его нижнего белья, коричневая кожа блестела. Он досуха вытерся и посмотрел туда, где встающее солнце отбрасывало золотые отблески на неровную поверхность реки.
Лалджи переоделся в новую чистую одежду перед тем, как отправиться в свое святилище, где он воскурил фимиам перед богами, положил «ю-текс» и «сойпро» перед крошечными резными фигурками Кришны с его лютней, милосердной Лакшми и Ганапати с головой слона, опустился на колени перед идолами и приступил к молитве.
Течение реки несло их на юг, светлые осенние дни проходили быстро, и он наблюдал, как меняют цвет листья, а погода становится более прохладной. Над головой простиралось безмятежное небо, отражающееся в реке и превращающее грязные потоки Миссисипи в сияющую синеву, и они плыли по синей дороге на юг, оседлав могучие артериальные воды реки, в которую вливались бесчисленные притоки, а рядом пыхтели тяжело груженные баржи – течение делало за них всю работу.
Лалджи был благодарен за быстрое течение. Первые шлюзы остались позади, он видел, что псы-нюхачи не обратили внимания на убежище Боумена, находившееся под палубой, и Лалджи начал надеяться, что их путешествие окажется таким же легким, как обещал Шрирам. Тем не менее он каждый день молился дольше и старательнее, пока мимо пролетали на своих быстрых катерах патрули, и даже положил дополнительный кусочек «сойпро» перед фигуркой Ганапати, отчаянно надеясь, что Удаляющий Препятствия не оставит его своей милостью.
К тому времени, когда Лалджи закончил утреннюю молитву, остальные обитатели лодки успели проснуться. Крео спустился вниз и слонялся по камбузу. Боумен появился вслед за ним, жалуясь на «сойпро», предлагая для завтрака собственные запасы, которые Крео с подозрениями отверг. Тази сидела с удочкой у борта, надеясь поймать одного из крупных ленивых лососей, что часто толкались в киль лодки в теплом речном сумраке.
Лалджи поднял якорь и занял место у руля, потом включил пружины и направил лодку туда, где течение было особенно сильным, запасенные джоули двигали лодку, надежные, как всегда. Лалджи расположил лодку посреди неспешно плывущих барж, груженных зерном, и зафиксировал пружины – теперь лодка двигалась вместе с течением.
Боумен и Крео вернулись на палубу, когда Крео спрашивал:
– …вы знаете, как выращивают «сойпро»?
Боумен рассмеялся и сел рядом с Тази.
– А какой от этого толк? Люди из ИП найдут поля, попросят показать лицензию, а если ее не будет, все сожгут.
– И какая тогда от вас польза?
Боумен улыбнулся и в качестве ответа задал свой вопрос:
– Каково главное достоинство «сойпро»?
– Он содержит много калорий.
Громкий смех Боумена разнесся над водой. Он провел ладонью по волосам Тази, и они обменялись понимающими взглядами.
– Вы видели слишком много рекламных объявлений «Агрогены». «Энергия для всего мира». Ну, действительно. О да, «Агрогена» и им подобные очень вас любят. Они такие уступчивые, такие… сговорчивые. – Он снова рассмеялся и покачал головой: – Нет. Любой способен посадить растения с высокой калорийностью. Что еще?
– Они противостоят долгоносику, – сказал уязвленный Крео.
На лице Боумена появилось хитрое выражение.
– Уже ближе. Создать растение, способное противостоять долгоносику, трудно, а также сопротивляться чуме листьев и бактериям почвы, которые уничтожают корни… сейчас нам приходится сражаться со множеством серьезных болезней, самые разные животные организмы атакуют растения, но скажите, что нам нравится больше всего в «сойпро»? Мы из «Агрогены», которая «обеспечивает энергией мир»? – Он махнул в сторону череды груженных зерном барж с логотипами «суперфлейвор». – Что делает «суперфлейвор» таким безупречным с точки зрения председателя правления? – Он повернулся к Лалджи. – Вы ведь это знаете, индиец, не так ли? Вот почему вы проделали весь этот путь.
Лалджи бросил на него мрачный взгляд.
– Зерно стерильно, – хрипло ответил он.
Боумен некоторое время смотрел в глаза Лалджи, потом его улыбка потускнела, и он склонил голову.
– Совершенно верно. Генетический тупик. Улица с односторонним движением. Теперь мы платим за то, что прежде природа охотно отдавала даром, стоило нам приложить совсем немного труда. – Он поднял взгляд на Лалджи. – Я сожалею. Мне следовало бы прежде подумать. У вас возникло впечатление, что наши бухгалтеры требуют больше, чем другие.
Лалджи покачал головой:
– При чем тут извинения? – Он кивнул в сторону Крео. – Расскажите ему остальное. Расскажите, на что вы способны. О том, что поведали мне те, кто послал за вами.
– Некоторые вещи лучше не произносить вслух.
Однако Лалджи настаивал на своем:
– Расскажите ему. И мне. Еще раз.
Боумен пожал плечами:
– Ну, если вы ему доверяете, то мне ничего другого не остается. – Он повернулся к Крео. – Знаете, кто такие чеширы?
Крео презрительно фыркнул:
– Вредители.
– О да. По банкноте за шкуру. Я забыл. Но из-за чего они считаются вредителями?
– Они линяют. Убивают птиц.
– И? – не унимался Боумен.
Крео пожал плечами.
Боумен покачал головой:
– Подумать только, именно ради таких людей я потратил свою жизнь на исследования, а калории на компьютерные циклы! Ты называешь чеширов чумой, и это так. Несколько очень богатых людей обожали Льюиса Кэрролла, и вот, пожалуйста, внезапно чеширы появились повсюду, они скрещиваются с обычными кошками, убивают птиц, воют по ночам, но, самое главное, – их потомство, девяносто два процента, оказывается чистыми чеширами без малейших примесей. Мы за несколько лет создали новый вид существ, и почти так же быстро исчезли певчие птицы. Самый безупречный хищник, который быстро размножается и отлично приспособился выживать.
При помощи «сойпро» или «ю-текса» компании-калорийщики могут запатентовать растения и использовать полицию интеллектуальной собственности и специальных собак, которые способны обнаружить нарушителей, но даже ИП не под силу проинспектировать такое количество акров. Самое главное здесь то, что растения стерильны, это запертый ящик. Кое-кому удается что-то украсть, как это делаете вы с Лалджи, но в конечном счете вы лишь небольшой дополнительный расход при огромной прибыли. Дело в том, что все люди уверены: только компании-калорийщики в состоянии выращивать растения.
Но что произойдет, если мы тайно внедрим в «сойпро» новые качества – так человек забирается в постель к жене лучшего друга? – Он указал рукой на зеленые поля, раскинувшиеся вдоль берегов реки. – Что, если кто-нибудь подбросит несколько опыленных бастардов в королевские бриллианты, окружающие нас? До того как компании-калорийщики соберут и отправят урожай зерновых на своем огромном флоте по всему миру, до того как обладающие лицензиями дилеры доставят патентованный урожай зерна клиентам. И какие зерна они доставят?
Боумен принялся пересчитывать их качества по пальцам:
– Они по-прежнему будут способны противостоять долгоносикам и чуме листьев. И конечно, останутся высококалорийными, генетически обособленными, а потом их будет невозможно запатентовать. – По его губам скользнула быстрая улыбка. – Вполне вероятно. Но главное, они будут плодовитыми. Невероятно плодовитыми! С колоссальным потенциалом к размножению. – Он наклонился вперед. – Вы только представьте себе такое – зерна распространяются теми самыми кукушками, которые так цепко их держали, и все зерна мечтают о размножении, хотят произвести собственное потомство, полное той самой пыльцы, что совратила исходные королевские образцы!
Крео смотрел на него, не отводя глаз, и на его лице ужас боролся с восторгом.
– И вы можете это сделать?
Боумен рассмеялся и хлопнул в ладоши.
– Я буду следующим Джонни – Яблочное Семечко.
Лалджи внезапно проснулся. На реке царил почти полный мрак, только на баржах мерцали несколько светодиодных буйков, черпающих энергию из течения реки. Вода плескалась о борта лодки и колотилась о берег, к которому причалил Крео. Рядом на палубе, завернувшись в одеяла, спали его спутники.
Почему он проснулся? Где-то неподалеку перекликалась пара деревенских петухов. Лаяла собака, встревоженная какими-то необычными запахами. Лалджи закрыл глаза и прислушался к волнообразному движению реки и звукам далекой деревушки. Стоило ему немного напрячь воображение, и он мог представить, что находится в той, другой деревне, исчезнувшей много лет назад.
Так почему же он проснулся? Он снова открыл глаза, сел и начал напряженно всматриваться в темноту. В черноте реки он уловил тени и легкое движение.
Лалджи разбудил Боумена и сразу закрыл ему рот рукой.
– Прячься! – прошептал он.
Над ними вспыхнул свет. Глаза Боумена широко раскрылись, он сбросил одеяла и поспешил в трюм. Лалджи тут же забрал его одеяла себе, чтобы скрыть количество спящих на палубе людей. Между тем вокруг возникали новые источники света, лучи заскользили по палубе, вырывая их из темноты, как насекомых, пришпиленных к доске у коллекционера.
Включив мощный двигатель, к ним мчалась лодка ИП, более не пытаясь скрываться. Ее борт ударился о борт лодки Лалджи, и на палубу тут же взобрались трое мужчин и две собаки.
– Всем сохранять спокойствие! Руки держать на виду!
Ослепляюще яркие лучи фонариков ощупывали палубу. Удивленные Крео и Тази сбросили одеяла и встали. Собаки-нюхачи зарычали и начали рваться с поводков. Крео отступил на пару шагов, подняв перед собой руки.
Один из прибывших осветил всех фонариком и спросил:
– Кто владелец лодки?
Лалджи вздохнул:
– Лодка принадлежит мне. Она моя. – Луч фонарика тут же уставился ему в глаза. Лалджи прищурился. – Мы нарушили какие-то законы?
Командир ничего не ответил. Остальные тут же разошлись в разные стороны, освещая себе путь, осматривая людей на палубе. Лалджи понял, что если не считать командира, то остальные совсем мальчишки, едва способные отрастить усы и бороды. Совсем подростки с пружинными ружьями, одетые в броню, придающую им уверенности.
Двое направились к лестнице вместе с собаками, четвертый соскочил на палубу с катера ИП. Лучи фонариков исчезли в трюме, лишь тени заметались на лестнице. Крео каким-то образом удалось встать спиной к тайнику, где хранились пружинные ружья, его рука легла рядом с защелкой. Лалджи шагнул к капитану, надеясь предотвратить импульсивные действия Крео.
Капитан направил на Лалджи луч фонарика.
– Что вы здесь делаете?
Лалджи остановился и развел руки в стороны.
– Ничего.
– Ничего?
«Успел ли Боумен спрятаться?» – подумал Лалджи.
– Я хотел сказать, что мы причалили к берегу, чтобы переночевать.
– А почему вы не остановились в Уиллоу-Бенд?
– Я плохо знаком с этой частью реки. Стало темно. Я не хотел, чтобы нас раздавили баржи. – Он молитвенно сложил ладони. – Я занимаюсь антиквариатом. Мы осматривали пригороды на севере. В этом нет ничего противозак… – Его прервал крик снизу.
Лалджи с огорчением закрыл глаза. Что ж, Миссисипи станет его погребальной рекой. Ему не найти дороги к Гангу.
Появился один из людей ИП, который тащил за собой Боумена.
– Смотрите, кого мы нашли! Он собирался спрятаться под палубой!
Боумен попытался стряхнуть с себя его руки.
– Я не знаю, о чем вы говорите…
– Заткнись!
Один из подростков ткнул дубинкой в живот Боумена, и старик согнулся пополам. Тази бросилась к нему, но капитан ее перехватил, направил луч фонарика в лицо Боумена и ахнул.
– Наденьте на него наручники. Он нам нужен. И держите остальных под прицелом! – На них тут же направили пружинные ружья. Капитан бросил на Лалджи мрачный взгляд. – Торговец антиквариатом, значит? И я почти тебе поверил! – Своим людям он сказал: – Это потрошитель генов. Из давних времен. Обыщите лодку, несите любые диски, компьютеры, бумаги.
– Внизу есть компьютер с ножным приводом, – сказал один из них.
– Тащи сюда.
Через несколько мгновений компьютер оказался на палубе. Капитан оглядел пленников.
– На всех надеть наручники.
Один из парней заставил Лалджи опуститься на колени и начал его обыскивать, а собака-нюхач злобно рычала рядом.
– Мне очень, очень жаль. Возможно, вы совершили ошибку. Возможно…
Внезапно капитан закричал, и фонарики остальных патрульных повернулись на звук. Тази впилась в руку капитана зубами. Он пытался ее стряхнуть, а другой рукой вытаскивал пружинный пистолет. Несколько мгновений все наблюдали за возней между крупным мужчиной и маленькой девочкой. Кто-то – Лалджи подумал, что один из патрульных, – засмеялся. Затем Тази отлетела в сторону, капитан вытащил пистолет, и раздалось резкое шипение вылетающих дисков. Фонарики попадали на палубу, отбрасывая во все стороны лучи света.
В темноте продолжали шипеть диски. Луч одного из вертящихся на палубе фонариков выхватил капитана, упавшего на компьютер Боумена, серебристые диски вошли в его броню. Капитан и компьютер заскользили по палубе. Снова наступила темнота. Всплеск. Собаки завыли: их либо отпустили, либо атаковали, либо ранили. Лалджи упал на палубу и замер, плотно прижимаясь к доскам, пока металл свистел над его головой.
– Лалджи! – услышал он голос Крео.
По палубе заскользил пистолет. Лалджи метнулся на звук.
Один из лучей фонариков стабилизировался, и Лалджи увидел, что капитан сидит на палубе, по его боку струятся темные полоски крови, и он наводит пистолет на Тази. Боумен прыгнул на свет, загораживая девочку своим телом, и сложился пополам, когда в него ударили диски.
Пальцы Лалджи задели пружинный пистолет, и через секунду ему удалось нащупать рукоять. Он взвел затвор, прицелился в сторону приближающихся шагов и нажал на курок. Один из подростков покачнулся, и мертвое тело упало на палубу.
Наступила тишина.
Лалджи затаил дыхание. Все вокруг застыло. Он заставил себя выждать еще немного, стараясь дышать бесшумно и напрягая глаза, чтобы разглядеть темные участки палубы. Неужели уцелел только он один?
Три фонарика один за другим погасли, и над ними сомкнулась темнота. Катер ИП тихонько постукивал бортом о борт лодки Лалджи. Ветер шелестел в листве ив, приносил запах рыбы и травы. Застрекотали сверчки.
Лалджи встал, прислушиваясь: ничего, никакого движения. Осторожно захромал по палубе – оказалось, что он умудрился подвернуть ногу. Лалджи по металлическому блеску нашел один из фонариков, включил его и провел мерцающим лучом по палубе.
Крео! Большой блондин был мертв. Диск вошел ему в горло. Кровь из артерии заливала доски. Рядом лежал Боумен, нафаршированный дисками. Его кровь была повсюду. Компьютер исчез, упал за борт. Лалджи присел на корточки между мертвыми телами и вздохнул, потом отвел окровавленные косички Крео от лица. Да, он был быстрым – таким быстрым, каким себя считал. Трое людей ИП в броне и два пса. Лалджи снова вздохнул.
Неожиданно он услышал тихое повизгивание, направил луч фонарика в сторону звуков, но оказалось, что это девочка, которая выглядела невредимой. Она подползла к телу Боумена, посмотрела в сторону света и наклонилась над стариком. Тази заплакала, но через пару мгновений заставила себя замолчать. Лалджи выключил фонарик, и их вновь окутал мрак.
Лалджи прислушался к ночным звукам и вознес молитву Ганапати, всей душой желая, чтобы на реке не оказалось других катеров. Постепенно его глаза приспособились к темноте, и он смог разглядеть очертания тела скорбящей над телом Боумена девочки. Лалджи покачал головой. Столько людей погибло ради его идеи! Боумен мог бы принести много пользы. Но все они мертвы. Он напряженно вслушивался в ночь, но вокруг царила тишина. Одинокий патруль, никак не связанный с другими. Им просто не повезло, вот и все. Одна-единственная неудача, прервавшая долгое везение. Боги слишком переменчивы.
Прихрамывая, он добрался до веревок и начал их отвязывать. Тази молча присоединилась к нему, и ее маленькие руки ловко справлялись с узлами. Лалджи подошел к рулю, включил пружинный двигатель, и лодка бесшумно скользнула в темноту. Он позволил пружинам работать час, пришлось тратить джоули, но ему хотелось оказаться подальше от места убийств. Затем он остановил лодку, бросив якорь. Темнота была почти полной.
Надежно закрепив цепь, он отыскал на лодке несколько тяжелых предметов и привязал их к ногам людей из ИП. То же он проделал с собаками, а потом сбросил все тела за борт, и вода с легкостью их приняла. Лалджи испытывал неприятные чувства – ему пришлось швырнуть их туда слишком бесцеремонно, но он не мог тратить время на настоящие похороны. Если повезет, тела будут оставаться под водой до тех пор, пока их не обглодают рыбы.
Разобравшись с людьми из ИП, Лалджи немного помедлил возле Крео. Он был таким удивительно быстрым! Лалджи столкнул напарника в воду, сожалея, что не может сжечь тело.
Затем Лалджи занялся палубой, смывая с досок кровь. Вышла луна, озарив все вокруг своим бледным светом. Девочка сидела возле тела своего спутника. Наконец Лалджи закончил работу и опустился на колени возле девочки.
– Ты понимаешь, что он должен отправиться в реку?
Девочка не ответила. Лалджи решил, что она согласна.
– Если ты хочешь взять что-то на память, сейчас самый подходящий момент. – Девочка покачала головой, и Лалджи осторожно положил руку ей на плечо. – Нет стыда в том, чтобы отдаться воде. Это даже почетно, ведь мы на замечательной реке.
Лалджи ждал. Наконец девочка кивнула. Он встал, подтащил тело к борту, привязал груз к ногам и опустил их в воду. Старик выскользнул из его рук. Девочка хранила молчание, глядя на то место, где исчез Боумен.
Лалджи закончил мыть палубу. Утром придется повторить уборку и посыпать песком пятна, но пока что этого достаточно. Он начал вытаскивать якорь. Через мгновение рядом оказалась девочка и принялась ему помогать. Лалджи уселся за руль. Какая потеря, подумал он. Какая огромная потеря!
Течение медленно увлекло лодку на середину реки. Девочка подошла к Лалджи и опустилась на колени рядом с ним.
– Они будут нас преследовать?
Лалджи пожал плечами:
– Если нам повезет, то нет. Они будут искать нечто более серьезное, чем мы, – ведь пропало слишком много их людей. Теперь, когда нас осталось только двое, мы покажемся им мелкой рыбешкой. Если нам повезет.
Она кивнула, обдумывая слова Лалджи.
– Он спас меня, вы видели. Я должна была умереть.
– Да, я видел.
– А вы посадите его зерна?
– Теперь, когда его нет, их некому посадить.
Девочка нахмурилась.
– Но у нас их очень много.
Тази встала, скользнула в трюм и вернулась с сумкой, где были запасы еды Боумена. Она принялась выставлять кувшины на палубу: рис и кукуруза, соевые бобы и зерна пшеницы.
– Но это всего лишь еда, – запротестовал Лалджи.
Тази упрямо покачала головой:
– Это его зерна, Джонни – Яблочное Семечко. Я не должна была ничего вам говорить. Он не верил, что вы довезете нас до самого конца, не верил, что согласитесь меня взять. Но вы ведь также сможете их посадить, правда?
Лалджи нахмурился и взял кувшин с пшеничными зернами. Они плотно заполняли внутреннее пространство, их были там сотни, и каждое не патентованное, каждое с генетической инфекцией. Он закрыл глаза и представил себе поле: ряд за рядом зеленых шелестящих растений, и его смеющийся отец с широко разведенными в стороны руками.
«Сотни! Тысячи, если ты будешь молиться!» – кричал он.
Лалджи прижал кувшин к груди, и на его губах медленно расцвела улыбка.
Лодка продолжала плыть вниз по течению, еще один груз из множества прочих, которые несло мощное течение Миссисипи. А вокруг высились темные махины барж, движущихся к гавани Нового Орлеана; все они скоро окажутся в огромном мире.

Охотник за тамариском

Большой тамариск высасывает в год 73 000 галлонов речной воды. За два доллара восемьдесят восемь центов в день (плюс водяная премия) Лоло всю зиму выдирает тамариски.
Десять лет назад это был неплохой заработок. Тогда заросли тамариска простирались вдоль каждого берега в бассейне реки Колорадо, вместе с тополем трехгранным, дикой маслиной и вязами. Десять лет назад обитатели таких городов, как Гранд-Джанкшн и Моав, еще думали, что могут выжать из реки жизнь.
Лоло стоит на краю каньона, его единственный спутник – верблюдица Мэгги. Он смотрит в глубину. Лезть вниз на дно – на это уйдет целый час. Он привязывает Мэгги к стволу можжевельника и начинает спуск, скользя на каблуках по осыпи. Отдельные былинки зеленой травы вылезали там и сям – неоновые штришки – неоном, пронизывая задержанные можжевельником пятна снега. Сейчас, в конце зимы, только начинаются приливы вод внизу, в глубинах, лед освобождает берега реки. Там, в вышине, горы еще не избавились от клочковатых снежных мантий. Лоло сползает по глине и попадает на щебеночную осыпь, скользит, разбрасывая камни. Лопата и ломик постукивают о случайные кусты можжевельника. Ехать долго, но именно поэтому эта латка так идеальна. Длинный путь вниз, а речные берега по большей части скрыты.
Такова жизнь: где другие усохли и сдулись, он остался: охотник за тамариском, водяной клещ, упрямый стебель бурьяна. Всех сдуло с этой земли, как семена одуванчика, понесло на юг или на восток, а в основном на север, где бассейны рек все еще глубоки и где даже в отсутствие роскошных папоротников и глубоких холодных рыбных рек все еще остается вода для людей.
Наконец Лоло добирается до дна каньона. Внизу, в холодной темноте, дыхание становится паром.
Он вынимает цифровую камеру и начинает фотографировать доказательство. Бюро рекламаций нынче представляет повышенные требования. Всякий нарушитель-тамариск надлежит запечатлеть в разных ракурсах, как до, так и после , весь процесс задокументирован с использованием обязательных данных GPS и загружен в сеть непосредственно с камеры. И даже при выполнении всех условий его работу иногда проверяют на месте, перед тем как откалибровать его водяной затвор под премию.
Но как бы они ни старались, от Лоло им до конца не защититься. Он нашел секрет вечной жизни в качестве охотника за тамариском. Втайне от Департамента внутренних дел и его филиала Бюро рекламаций он засевает новые участки тамариска, порождая живучие кустистые рощицы в недавно вычищенных зонах. Таскает и сажает здоровые корни вдоль речной системы в стратегически скрытых и малодоступных коридорах, – все для защиты от роев прочих охотников за тамариском, которые собирают урожай на тех же пажитях. Лоло искусен. Вот такие лесопосадки, с четверть мили в длину и поросшие просоленным тамариском, – его страховой полис.
Закончив документирование, он отстегивает складную пилу, лом и лопату, выставляет банки с ядом на мертвый соляной берег. Начинает резать, вкапываясь в корни тамариска, прерываясь каждые тридцать секунд, чтобы залить в порезы «Гарлон-4», отравляя раны тамариска раньше, чем те успели бы зажить. Но некоторые из наиболее здоровых, полных жизни тамарисков он выкорчевывает и откладывает для использования в дальнейшем.
Два восемьдесят восемь в день плюс водяная премия.
Неделя раскачивающегося блеющего верблюжьего шага Мэгги, чтобы добраться до участка, где у Лоло дом. Дорога идет вдоль реки, иногда взбираясь на холодные столовые горы или сворачивая в открытую пустыню, подальше от раскинувшихся скелетов опустевших городов. Вертолеты гвардов гудят вдоль реки вверх-вниз роями разъяренных ос, охотясь на воров с портативными помпами и бурителей потайных скважин. Снуют туда-сюда в ореоле рубленого воздуха, украшенные логотипами национальной гвардии. Лоло помнит времена, когда гварды перестреливались с жителями берегов и скороговорка трассеров и пулеметов эхом отдавалась в ущельях. Помнит победное шипение и дуговой путь «стингера», полыхнувшего в синем небе над красной пустыней и подпалившего вертолет.
Но это давно в прошлом. Теперь патрули гвардов летают над рекой целые и невредимые.
Лоло вылезает на очередную столовую гору и смотрит вниз, на знакомый ландшафт выпотрошенного города, изогнутые улицы и тупики городских районов безмолвствуют под ярким солнцем. На самом краю пустого города обступили заросшее побуревшими травами поле для гольфа маленькие одноакровые ранчо и шикарные дома по пять тысяч квадратных футов. Противопесчаные ловушки уже даже не видны.
Когда Калифорния впервые объявила свои права на реку, никто не обратил на это внимания. Пара деревушек стала выпрашивать воду. Дураки-приезжие с ущербными водяными правами перестали пасти лошадей. И все. Через несколько лет люди стали принимать душ очень торопливо. Еще через несколько лет – раз в неделю. Потом стали применять ведра. И к тому времени уже перестали шутить, что «дело жаркое», потому что совершенно не важно стало, насколько оно «жарко». Проблема состояла в том, что по реке в Калифорнию должно было приходить 4,4 миллиона акрофутов воды. Вода была, но она вдруг стала неприкосновенной.
Полагалось просто стоять, как тупые мартышки, и смотреть, как поток несется мимо.
– Лоло?
Голос застает его врасплох. Мэгги дергается, стонет и бросается к краю столовой горы, пока Лоло не удается подчинить ее себе. Оббитые копыта верблюдицы взметают пыль; Лоло нашаривает ружье в чехле на боку Мэгги, заставляет ее повернуться, наполовину вытащив оружие, едва удерживаясь в седле и ругаясь.
Из чащи можжевельника глядит знакомое лицо.
– Черт тебя побери! – Лоло бросает ружье обратно в чехол. – Господи, Трэвис, ты меня до чертиков напугал.
Трэвис с широкой ухмылкой поднимается среди серебристых лохмотьев можжевеловой коры, одной рукой поддерживая за серую ковбойскую шляпу, а другой – повод. Он выводит мула из зарослей.
– Не ждал?
– Я же мог тебя пристрелить!
– А вот не нервничай зря! Тут никого нет, кроме нас, водяных клещей.
– Я тоже так думал в прошлый раз, когда на шопинг ездил. У меня с собой был новый сервиз для Анни, и я его грохнул к чертям, когда напоролся на ультралайт, припаркованный посреди главной улицы.
– Метамфетаминовые флайеры?
– Да кто его знает. Я не стал задерживаться, чтобы спросить.
– Черт! Наверняка они тебя ожидали видеть не больше, чем ты их.
– Чуть меня не убили.
– Я так понимаю, что не убили.
Лоло качает головой и снова ругается, на сей раз беззлобно. Хоть его и застали врасплох, он рад встрече с Трэвисом. Страна пустынная, одинокая, и Лоло достаточно давно в дороге, чтобы заметить, что Мэгги не больно-то хорошая собеседница.
Они с Трэвисом обмениваются ритуальными глотками воды из фляжек и вместе ставят лагерь. Рассказывают друг другу байки про Бюро рекламаций и уходят от темы, где кто корчевал тамариск, любуются видом опустевшего города внизу, извитыми его улицами и тихими домами, сверкающей нетронутой рекой.
И лишь когда солнце уже садится и они заканчивают жарить сороку, Лоло затрагивает тему, которая вертится у него на языке с самой минуты, как он увидел среди ветвей вычерненное солнцем лицо Трэвиса. Это против этикета, но он не в силах с собой справиться. Выковыривая из зубов кусок сорочьего мяса, он говорит:
– Я думал, ты ниже по реке промышляешь.
Трэвис косится на Лоло, и по этому подозрительному неуверенному взгляду Лоло понимает, что Трэвису попался скудный участок. Он, в отличие от Лоло, прост. Посадок не делает, страховку себе не обеспечивает. Не рассчитывает наперед, не задумывается обо всей этой конкуренции и как будет выглядеть тамарисковый эндшпиль, – и сейчас его уже начинает прижимать. Лоло слегка жалеет его – Трэвис ему симпатичен. Есть побуждение рассказать Трэвису свой секрет, но Лоло отгоняет эту мысль. Слишком высоки ставки. Водяные преступления – вещь серьезная. Настолько, что Лоло даже своей жене Анни не открывается из страха перед тем, что она разболтает. Как все наиболее стыдные преступления, кража воды – дело потаенное, и в тех масштабах, в которых работает Лоло, в лучшем случае он может надеяться на принудительные работы на Соломине.
Трэвис, ощетинившийся было от вторжения Лоло в его личные дела, успокаивается.
– Была у меня тут пара коров, но пропала. Кто-то увел, наверное.
– Далековато тут коров пасти.
– Ага. У меня по пути даже полынь сдохла. Биг-Дэдди-Драут моему участку здорово пакостит. – Он задумчиво пощипывает губу. – Хотелось бы мне этих коров найти.
– Наверное, к реке спустились.
Трэвис вздыхает:
– Тогда их наверняка гварды забрали.
– Застрелили с вертушки и зажарили.
– Калифорнийцы.
Оба презрительно сплевывают.
Солнце продолжает опускаться. На безмолвные строения города ложатся тени. Красным блестят крыши – рубины, украшающие синее ожерелье реки.
– Думаешь, там есть чего корчевать? – спрашивает Трэвис.
– Можешь спуститься и посмотреть. Но я думаю, в прошлом году все взял. И еще там кто-то до меня прошел, так что вряд ли много взошло.
– Черт. Ладно, может, на шопинг пойду. Хоть что-то с поездки поиметь, не с пустыми же руками возвращаться.
– Вряд ли там тебя кто-нибудь остановит.
Будто подчеркивая этот факт, вечернюю тишину разрывает стук лопастей гвардейской вертушки. Черная точка едва различима на фоне темнеющего неба. Вскоре она скрывается из виду, и стрекотание насекомых поглощает единственный след ее пролета.
Трэвис смеется:
– Помнишь, как гвардейцы говорили, что не подпустят мародеров? Я их видел по телевизору, со всеми их вертушками и «хаммерами», и все в один голос твердили, что будут защищать реку, пока не улучшится ситуация. – Он опять смеется. – Помнишь? Как они разъезжали там по улицам?
– Помню.
– Иногда я думаю, не надо ли было втупить с ними в драчку.
– Анни была в Лейк-Хавасу-Сити, когда там заварилась каша. Ты видел, чем дело кончилось.
Лоло поеживается.
– Да и вообще мало за что остается драться, когда тебе взрывают станцию очистки воды. Если из крана ничего не льется, долго ты на месте не просидишь.
– Ну, иногда я думаю, что все равно приходится драться. Пусть даже только ради гордости. – Трэвис показывает на лежащий внизу город, в темноте движения почти не видно. – Помню, когда землю там расхватывали, как горячие пирожки, и строились так, что едва успевали бревна подвозить. Торговые центры, парковки, жилые районы – да всюду, где только ровное место могли найти.
– Тогда этот город не звали Биг-Дэдди-Драут.
– Сорок пять тысяч человек! И никто из нас даже не догадывался. Я был агентом по недвижимости.
Трэвис смеется. Его смех – как заявка над самим собой, и обрывается быстро. Лоло кажется, что это скорее жалость к себе. Они снова безмолвствуют, глядя на руины города.
– Наверное, надо было на север податься, так я думаю иногда, – говорит наконец Трэвис.
Лоло смотрит удивленно. Возвращается желание посвятить Трэвиса в тайну, но он снова сдерживается.
– И что там делать?
– Фрукты собирать, может быть. Или еще что. Так или этак, а вода там есть.
Лоло показывает на реку:
– Вон вода.
– Не для нас. – Трэвис замолкает. – Буду с тобой честен, Лоло. Я ходил до Соломины.
На секунду Лоло опешил от такой резкой перемены темы разговора. Слишком неприятно слышать подобное заявление. Но лицо у Трэвиса серьезное.
– Соломина? Не шутишь? Отсюда и аж дотуда?
– Отсюда и аж дотуда. – Он с вызовом пожимает плечами. – Все равно тамариск мне уже совсем не попадался. И переход на самом деле не так уж долго длился. Она куда ближе, чем была когда-то. Неделя пути вдоль рельсов, потом сел на угольный поезд, на нем добрался до федеральной дороги, а там – голосовал.
– И как оно?
– Пустошь. Мне один дальнобойщик рассказал, что Калифорния и Департамент внутренних дел разработали планы, какие города когда отключать. – Он многозначительно поглядел на Лоло. – Сразу после Лейк-Хавасу. Они поняли, что все надо делать постепенно. Выработали что-то вроде формулы: сколько городов, сколько людей испарить за один раз, чтобы не слишком много было шуму. Получили советы от китайцев – у них опыт с тех времен, как закрывались старые коммунистические заводы. И похоже, что они уже почти закончили. Ничего там не шевелится, кроме грузовиков на хайвеях и поездов с углем. Ну, еще пара стоянок для грузовиков.
– И ты видел Соломину?
– Конечно, видел. К границе идет. Здоровенная. Такая, что сверху не залезешь, валяется в пустыне, как серебристая змея. До самой Калифорнии. – Он рефлекторно сплевывает. – Снизу бетон, чтобы вода в землю не впитывалась, а сверху какое-то углеродное волокно, чтобы испарения не было. Вся река уходит внутрь, ниже только пустой каньон, сухой как кость. И всюду вертушки и «хаммеры», как гнездо шершней, мать их. Меня ближе чем на полмили не подпустили – ибо какие-то психи хотят ее взорвать. И особой вежливостью тоже не отличались.
– А чего ты ждал?
– Не знаю. Но смотреть тошно. Они дают нам работу плюс жалкую водяную премию, а на следующий год вода уходит в ту большую трубу. Небось моей прошлогодней водяной премией наполняет свой бассейн какой-нибудь калифорниец.
В темноте пульсирует песня цикад. Вдали слышен лай стаи койотов. Сообщники какое-то время сидят тихо, потом Лоло хлопает друга по плечу.
– А знаешь, Трэвис, может, это и к лучшему. Что ни говори, а пустыня – довольно-таки дурацкое место, чтобы через нее реку прокладывать.
Гомстед  Лоло тянется через пару акров наполовину защелоченной почвы, удобно близких к краю реки. Перевалив гребень последнего холма перед гомстедом, Лоло видит Анни. Она машет рукой, но продолжает заниматься с огородом в расчете на ту воду, что он получит в виде премии.
Лоло останавливается, смотрит, как работает Анни. Как налетает ветер, неся запахи шалфея и глины. Возле Анни закручивается пыльный смерчик, сдергивает с головы бандану. Лоло с улыбкой смотрит, как Анни успевает ее поймать. Анни видит, что он все еще пялится, и машет ему рукой, чтобы прекратил бездельничать.
Он улыбается про себя и понукает Мэгги, направляя ее вниз по склону, но не перестает смотреть на работу Анни. Он благодарен ей. Благодарен, что каждый раз, когда возвращается с охоты на тамариск, она здесь. Она постоянна. Постояннее, чем люди вроде Трэвиса, которые сдают, когда наступают сухие времена. Постояннее любого, кого Лоло знал в этой жизни. И если иногда у нее и бывают кошмары, если она не может выдержать пребывание в городах или среди людей и просыпается посреди ночи, зовя родных, которых уже никогда не увидит, – что ж, тем более есть резон сеять тамариск и делать так, чтобы их никогда не вышвырнули со своей земли, как вышвырнули ее.
Лоло ставит Мэгги на колени, чтобы сойти, потом ведет ее к водопойной колоде, где полно слизи и шастают водомерки. Берет ведро и направляется к реке под жалобные стоны Мэгги. В былые времена на участке находились колодец и водопровод, но Лоло с Анни, как и все, лишились прав на откачку, и когда уровень подпочвенных вод упал ниже Минимально Допустимого Резерва, Бюро рекламаций забило колодец быстробетоном. Теперь они с Анни воруют из реки ведрами, или, когда не наблюдает Департамент внутренних дел, качают ножной помпой и заливают воду в скрытую подземную цистерну, которую он построил, когда вступили в действие Консервация Ресурсов и Правила Допустимого Использования.
Анни называет эти правила «ПеДИ», и звучит это почти нецензурно, но даже при запечатанном колодце им повезло. Здесь ведь не так, как Спэниш-Оукс, или Энтелоп-Вэлли, или Ривер-Рич: дорогие участки с паршивыми водяными правами, которые превратились в пыль, и деньги не помогли, когда Вегас и Лос-Анджелес предъявили свои требования. И им не пришлось откупаться от «Феникс Метро», когда компанию «Сентрал Аризона проджект» отключили от реки, а потом разнесли в черепки ее акведуки, потому что Аризона продолжала качать воду из озера Хавасу.
Наливая воду в колоду для Мэгги и оглядывая свой пыльный участок, где вовсю трудилась Анни, Лоло напоминает себе, насколько ему повезло. Его не сдуло. Они с Анни вкопались в землю. Пусть калифошки их зовут водяными клещами – так и хрен с ними, с калифошками. Если бы не такие люди, как он и Анни, эти сволочи и здесь бы все высушили и сдули, как в других местах. И если Лоло посеет кое-где чуть-чуть тамариска, то калифошки сами это заслужили, если подумать, что они со всеми прочими делают.
Напоив Мэгги, Лоло входит в дом и пьет сам из водяного фильтра. В прохладе саманного дома и вода прохладна. Низко над головой можжевеловые балки. Лоло садится и подключает камеру Бюро рекламаций к солнечной панели, которая установлена на крыше. Огонек зарядки мигает янтарным. Лоло встает и берет себе еще воды. Он привык к жажде, но почему-то сегодня никак не напьется. Сегодня его держит за горло Биг-Дэдди-Драут.
Входит Анни, отирая загорелой рукой пот со лба.
– Много не пей, – предупреждает она. – Качать нельзя было, гвардейцы вокруг шатаются.
– Какого черта им тут надо? Мы же даже еще затворы не открывали.
– Сказали, что тебя ищут.
Лоло едва не роняет чашку.
Узнали .
Узнали про посаженный тамариск. Узнали, что он расщепляет и сажает кластеры корней. Что таскает здоровые куски тамариска вдоль реки во все стороны. Неделю назад он запостил заявку на тамариск в каньоне – пока что самая большая заросль, стоит целого акрофута водяной премии. И вот гвардейцы пришли за ним.
Лоло ставит чашку, сдерживая дрожь в руке.
– Чего им надо, не сказали?
Сам удивился, что голос не дрогнул.
– Только что хотят с тобой говорить. – Она добавляет после паузы: – На «хаммере» приехали. Который с пушками.
– Они всегда на них ездят. Ерунда какая-нибудь.
– Мне Лейк-Хавасу напомнило. Когда нас вычищали. Когда закрыли станцию очистки воды и люди пытались сжечь офис компании.
– Наверняка ерунда.
Вдруг Лоло становится радостно, что не рассказывал ей про свои тамарисковые художества. Ее не могут наказать вместе с ним. А на сколько акрофутов он должен быть наказан? Сотни, наверняка. Значит, он им нужен. Поставить в бригаду на Соломине и заставить работать до конца жизни, вечно расплачиваться с водяным долгом. Он же посадил сотни, если не тысячи кустов тамариска, разбрасывая их повсюду, как шулер за покерным столом, перенося с берега на берег, убивая снова, снова и снова и каждый раз посылая «доказательства».
– Ерунда какая-нибудь, – повторяет он.
– Вот так и в Хавасу говорили.
Лоло машет в сторону своего свежевспаханного участка. Солнце жарит клочок земли горячо и сильно.
– Да не стоим мы тех усилий. – Он заставляет себя улыбнуться. – Наверное, их визит как-то связан с теми экопсихами, что пытались Соломину взорвать. Кто-то из них вроде бы побежал в эту сторону. Да, наверняка.
Анни качает головой, не убежденная.
– Не знаю. Они могли с тем же успехом у меня спросить, а не у тебя.
– Да, но я много где бываю и много чего вижу. Вот поэтому, ручаюсь, я им и был нужен. Ищут экопсихов.
– Ну, может, ты и прав, и дело в этом. – Она медленно кивает, стараясь заставить себя поверить. – Эти психи – ну совершенная бестолочь. Людям воды не хватает, а они хотят отдать реку каким-то рыбам и птицам.
Лоло энергично кивает и усмехается шире.
– Ага, дураки.
Внезапно его взгляды на экопсихов приобретают окраску братской нежности. За ним ведь тоже калифорнийцы охотятся.
Всю ночь он не спит. Инстинкты говорят, бежать надо, но не хватает духу ни сказать Анни, ни покинуть ее. Утром он уходит на охоту за тамариском, и тоже безрезультатно. Ни одного стебля за целый день не вырубил. Размышляет, не застрелиться ли из ружья, но дрейфит, вставив стволы в рот. Лучше быть живым и в бегах, чем мертвецом. Глядя в дыры стволов, он наконец понимает, что следует признаться Анни, сказать, что годами был водяным вором и теперь ему нужно бежать на север. Может быть, она пойдет с ним. Может быть, поймет причину и они убегут вместе. Это у них, по крайней мере, остается. Не даст он этим гадам засадить себя в трудовой лагерь до конца жизни.
Но когда он возвращается, гвардейцы уже ждут: сидят в тени своего «хаммера» и разговаривают. Когда Лоло переваливает через гребень, один хлопает другого по плечу и показывает рукой. Оба встают. Анни снова в полях, ворочает комья земли, не имея представления, что происходит. Лоло въезжает, рассматривая гвардейцев. Они, прислонившись к своей машине, смотрят на него.
Вдруг Лоло видит свое будущее. Оно пробегает перед глазами, как в кино, ясное, как синее небо. Он кладет руки на ружье. Оно на другом боку Мэгги, гвардейцам не видно. И держит Мэгги так, чтобы она к ним этим боком не повернулась, спускаясь по склону.
Гварды вразвалочку движутся к нему. У них «хаммер» с пушкой пятидесятого калибра, у обоих «М-16» через плечо. В полной пуленепробиваемой броне, и видно, что они вспотели, им жарко. Лоло едет медленно. Обоих – в голову . Пот струится между лопатками. Рука скользит на ложе ружья.
Гвардейцы не волнуются. У них автоматы все еще на ремне, и они подпускают Лоло ближе. Один широко улыбается. Лет ему примерно сорок, загорелый. Давно, наверное, шатается под открытым небом. Второй поднимает руку:
– Эй, Лоло, привет!
Лоло так удивлен, что отпускает ложе ружья.
– Хейл?
Узнал он этого гвардейца. Росли вместе. Миллион лет назад в футбол играли – когда футбольные поля еще зеленели травой, и разбрызгиватели пускали воду прямо в воздух. Хейл. Хейл Перкинс. Лоло хмурится.
В Хейла он стрелять не может.
– Все тем же занимаешься?
– Какого черта на тебе эта форма? Ты что, у калифошек теперь?
Хейл строит гримасу и показывает на нашивки. Национальная гвардия Юты.
Лоло кривится. Национальная гвардия Юты, национальная гвардия Колорадо, национальная гвардия Аризоны. Все они одинаковы. Вряд ли хоть один найдется в «национальной гвардии» человек, чтобы не был наемником не из штата. Большая часть местных гвардейцев давно дезертировала, потому что им до смерти надоело выгонять родных и друзей с земли, до смерти надоело перестреливаться с теми, кто хотел остаться в своих домах. Так что если и существуют до сих пор национальная гвардия Колорадо или Аризоны или Юты, в этой самой форме, с дорогими приборами ночного видения и новенькими вертушками, летающими над речными изгибами, то это чистейшая Калифорния.
И еще несколько таких, как Хейл.
А Лоло помнит, что Хейл был нормальный мужик. Помнит, как вместе с ним стащили из «Элькс-клуба» бочонок пива. Лоло разглядывает его.
– Как тебе эта Программа Дополнительной Помощи? – Он глядит на второго гвардейца. – Нормально она вам? Калифошки отлично помогают?
Глаза Хейла молят о понимании.
– Брось, Лоло. Я же не ты, мне о семье думать надо. Если еще год послужу, Шеннон и детям позволят осесть в Калифорнии.
– И бассейн на заднем дворе тебе тоже дадут?
– Ты знаешь, что это не так. Там тоже с водой туго.
Лоло хотел бы над ним поиздеваться, но сердце к тому не лежит. И в глубине души есть сомнение: может, Хейл просто не дурак? Сперва, когда Калифорния стала выигрывать водяные суды и отключать города, сорванные с мест люди просто шли за водой – прямо в Калифорнию. Бюрократы не сразу сообразили, что происходит, но в конце концов кто-то с острым карандашом подбил бабки и понял, что вместе с водой принимать людей, ее лишенных, – вопросы дефицита не решает. И воздвиглись иммиграционные барьеры.
Однако люди вроде Хейла еще могут туда проникнуть.
– Так чего вам тут надо?
Про себя Лоло гадал, почему они еще не стащили его с Мэгги и не уволокли, но хотел разыграть все, как оно идет.
Второй гвардеец усмехнулся:
– Да, может, просто так заехали, посмотреть, как водяные клещи живут.
Лоло меряет его глазами и роняет руку на ложе ружья. Этого он мог бы пристрелить.
– Затвор мне регулирует БюРек. Вам тут делать нечего.
– А на нем следы, на затворе, – говорит калик. – И большие.
Лоло заставляет себя улыбнуться – он знает, о каких следах говорит калик. Их он сделал пятью гаечными ключами, когда в припадке одержимости пытался разобрать весь аппарат затвора. К концу он бросил попытки открутить болты и просто колотил по стали, лупил по ней, а по другую сторону увядали его посадки. Потом он плюнул и стал таскать воду ведрами. Но зазубрины и царапины остались, напоминая о приступе безумия.
– Но ведь он работает?
Хейл поднимает руку, успокаивая своего напарника:
– Работает, работает. Мы не по этому делу приехали.
– Так что вам нужно? Вы же не для того проехали всю дорогу на машинке с пулеметом, чтобы поговорить о зазубринах на затворе?
Хейл вздыхает с видом человека, терпящего несправедливость, но взывающего к резону.
– Ты не против слезть со своего дурацкого верблюда, чтобы поговорить по-человечески?
Лоло смотрит на гвардейцев, прикидывая свои шансы на земле.
– А, черт. – Он сплевывает. – Ладно, о’кей. Добрались до меня. – Он ставит Мэгги на колени и слезает с горба. – Анни ничего про это не знает, не втягивайте ее. Это все я.
Хейл озадаченно морщит лоб:
– О чем ты?
– Вы же арестовать меня приехали?
Калифошка, напарник Хейла, смеется.
– За что? За то, что пару ведер взял из реки? Потому что где-то тут цистерну прячешь? – Он снова смеется. – Все вы, клещики, одинаковы. И думаешь, мы не знаем про все ваши штучки?
Хейл смотрит хмуро на калифошку и оборачивается к Лоло.
– Нет, мы не тебя арестовывать приехали. Ты про Соломину знаешь?
– Ага, – медленно отвечает Лоло, но в душе ухмыляется во весь рот. Огромная тяжесть упала с плеч. Они не знают. Ни хрена они не знают. Хороший был план, когда он начал это, и остается хорошим сейчас. Лоло сдерживается, чтобы на лице не отразилось ликование, и пытается слушать, что говорит Хейл, но не может, он дергается, подпрыгивает, как мартышка. Они не знают! 
– Постой. – Лоло поднимает руку. – Повтори-ка еще раз, что ты говорил.
– Калифорния прекращает водяные премии, – повторяет Хейл. – Уже достаточно построено секций Соломины, чтобы эта программа изжила себя. Половину реки уже укрыли. Сейчас у них есть согласие Департамента внутренних дел, чтобы весь бюджет направить на борьбу с фильтрацией и испарением. Вот тут самые большие выгоды. И программу выплаты водяных премий прекращают. – Он замолкает и добавляет после паузы: – Мне очень жаль, Лоло.
Лоло хмурится:
– Но тамариск остается тамариском. Какого черта этим растениям воду давать? Если я уничтожаю тамариск – пусть даже Калифорнии не нужна эта вода, мне ее можно отдать. Да многим бы она пригодилась.
Хейл смотрит на Лоло с жалостью.
– Не мы придумываем законы, мы лишь проводим их в жизнь. Мне поручено тебе сказать, что в следующем году твой затвор открыт не будет. Если ты по-прежнему будешь охотиться за тамариском, пользы тебе в том никакой. – Он оглядывает участок, пожимает плечами. – В любом случае через пару лет тут все будет забрано в трубу. И тамарисков просто не останется.
– Так что мне тогда делать?
– Калифорния и БюРек предлагают откупные заранее. – Из своего пуленепробиваемого жилета Хейл вытаскивает буклет и раскрывает его. – Типа смягчить удар. – Страницы шелестят на горячем ветру. Хейл прижимает их большим пальцем, достает из другого кармана ручку. Что-то отмечает в буклете, потом отрывает по перфорации чек. – Цена неплохая.
Лоло берет чек. Смотрит.
– Пятьсот долларов?
Хейл грустно пожимает плечами:
– Так они предлагают. Это всего лишь бумажные коды. Подтверждаешь онлайн, передаешь по телефону с камерой от БюРек, и тебе переведут деньги на любой банк. Или подержат у себя в доверительном управлении, пока ты не переберешься в какой-нибудь город и не снимешь их. В любом месте, где есть офис компании. Но подтвердить надо до пятнадцатого апреля. Тогда БюРек пошлет человека забить твой затвор до начала этого сезона.
– Пятьсот долларов?
– Этого хватит, чтобы перебраться на север. И это больше, чем предлагают на следующий год.
– Но это моя земля! 
– Уже нет, с тех пор как мы забрали Биг-Дэдди-Драут. Сочувствую, Лоло.
– Засуха может разразиться в любое время. Отчего не дать нам еще пару лет? В любое время может.
Но Лоло, даже произнося эти слова, не верит. Лет десять назад еще мог бы поверить. Но не сейчас. Биг-Дэдди-Драут здесь, и здесь останется.
Он прижимает к груди чек и ключ-коды.
В ста ярдах в стороне река течет в Калифорнию.

Хлоп-отряд

Я вхожу в дверь, и на меня накатывает привычная вонь немытых тел, готовки и дерьма. Полицейские огни мигают сквозь жалюзи, подсвечивают струи дождя и место преступления красно-синими огненными вспышками. Кухня. Влажное месиво. Толстая женщина скорчилась в углу, сжимая на груди ночную рубашку. Полные бедра и колышущиеся груди под грязным шелком. Копы сторожат толстуху, командуют, заставляют ее сесть и чем-нибудь прикрыться. Еще одна женщина, молодая и симпатичная, черноволосая, беременная, в испачканной спагетти блузке, съежилась у противоположной стены. Из соседней комнаты доносятся вопли: дети.
Зажимаю пальцами нос и дышу ртом, сражаясь с тошнотой. Входит Пентл, он прячет в кобуру гранж. Видит меня и бросает мне маску. Вскрываю ее и дышу лавандой, пока зловоние не рассасывается. Вместе с Пентлом вбегают дети, их трое, они путаются у него в ногах – крикуны из соседней комнаты. Проносятся по кухне и, не прекращая вопить, скрываются в гостиной, где на стенных экранах, словно пыльца фей, мерцают данные – очевидно, единственная связь детишек с внешним миром.
– Больше никого, – говорит Пентл. У него вытянутое худое лицо с маленьким недовольным ртом. Щеки обвисли, будто под тяжестью невидимых гирь. Глаза прячутся под толстыми бровями-гусеницами. Он оглядывает кухню, уголки его рта ползут вниз. Такие сцены всегда наводят тоску. – Они все были внутри, когда мы взломали дверь.
Я рассеянно киваю, стряхивая со шляпы муссонную воду.
– Отлично. Спасибо.
Капли падают на пол, вливаются в оставленные хлоп-отрядом лужи, где плавают червяки-спагетти. Я надеваю шляпу. Вода по-прежнему сочится с полей и затекает за воротник скользким, неприятным ручейком. Кто-то закрывает дверь на улицу. Запах дерьма усиливается, влажный, яичный. Маска едва с ним справляется. Засохшие горошины и кусочки хлопьев вперемешку со спагетти хрустят и хлюпают под ногами – геологические слои былых трапез. Эту кухню годами не подвергали самоочистке.
Старшая женщина кашляет, еще туже натягивает ночную рубашку на свой целлюлит, и я, как обычно в подобных ситуациях, гадаю, что заставило ее выбрать эту скрытную, мерзкую жизнь, полную гниющих отбросов и кратковременных запретных вылазок на солнечный свет. С момента моего прихода беременная девушка ушла в себя еще глубже. Она смотрит в никуда. Не пощупав пульс, не поймешь, что она жива. Удивительно, что женщины могут пасть так низко, так глубоко провалиться в помойную жизнь, сбежать от тех, кто их любит, заботится о них, позволяет им увидеть внешний мир.
Из гостиной выбегают дети, преследующие друг друга: светловолосая девочка не старше пяти; девчушка, которой нет еще и трех, с каштановыми косичками, облаченная лишь в самодельный подгузник, и двухлетний мальчишка ростом мне по колено, в сползшем на маленькие мускулистые бедра рваном подгузнике. На мальчике заляпанная томатным соусом футболка с надписью: «Кто самый красивый?». Не будь она такой грязной, сошла бы за антиквариат.
– Тебе нужно что-нибудь еще? – спрашивает Пентл и морщит нос: от детей доносится новая волна зловония.
– Ты сделал фотографии для прокурора?
– Ага. – Пентл достает цифровую камеру и пролистывает снимки женщин и детишек, которые таращатся на меня с экрана, словно крошечные грязные куколки. – Хочешь, чтобы я забрал их сейчас?
Я смотрю на женщин. Дети снова убежали. Из соседней комнаты доносятся топот и вопли. Пронзительный визг. Даже на расстоянии от их криков болит голова.
– Давай. Я займусь детьми.
Пентл поднимает женщин с пола и выталкивает за дверь, а я остаюсь посреди кухни в одиночестве. Мне здесь все знакомо: стандартная планировка «Билдерс юнайтед». Традиционная подсветка шкафов, черная зеркальная плитка на полу, хитроумные форсунки для самоочистки, скрытые за декоративными бордюрами, – так похоже на наше с Алисой жилище, что можно забыть, где находишься. Это негатив кухни в нашей квартире: светлой, а не темной, чистой, а не грязной, тихой, а не шумной. Та же планировка, все почти такое же – и совершенно иное. Тут можно проводить археологические раскопки. Изучить слои грязи, и жира, и шума и понять, что здесь было прежде… в те времена, когда обитателей квартиры интересовали сочетания цветов и модные приборы.
Я открываю холодильник (грязеотталкивающий никель, как практично). В нашем хранятся ананасы, и авокадо, и эндивий, и кукуруза, и кофе, и бразильские орехи из висячих садов Ангельского Шпиля. В этом полка забита батончиками прессованного микопротеина и грудами скомканных пакетиков с питательными добавками, вроде тех, что раздают в правительственных клиниках омоложения. Из непереработанных продуктов я вижу только пакет со склизким салатом. Овощи и фрукты – исключительно в виде порошков в банках. Стопка упаковок саморазогревающихся обедов – жареный рис, лаап и спагетти, вроде тех, что валяются на полу в луже соуса, – и все.
Закрываю холодильник и выпрямляюсь. В этой грязи, и воплях из соседней комнаты, и вони обделанных подгузников есть тревожащее что-то – но я не могу сформулировать, что именно. Они могли бы жить на свежем воздухе и свету. А вместо этого прячутся в темноте, под пологом влажных джунглей, бледнеют и умирают.
Дети вбегают на кухню друг за другом, смеясь и крича. Останавливаются и оглядываются, возможно, удивляясь, куда подевались их мамы. Самый младший держит за нос плюшевого динозавра. У динозавра длинная зеленая шея и толстое туловище. Наверное, это бронтозавр, с огромными мультяшными глазами и черными фетровыми ресницами. Забавно, динозавры давным-давно вымерли, но сохранились в виде плюшевых игрушек. Действительно забавно, ведь если подумать, игрушка-динозавр является дважды вымершей.
– Простите, ребятки. Мамочка ушла.
Я достаю свой гранж. Их головы по очереди дергаются, пум-пум-пум , во лбах появляются красные отверстия, мозги вылетают через затылки. Тела подпрыгивают, падают на черный зеркальный пол и замирают спутанными грудами разномастных конечностей. На мгновение запах горелого пороха делает вонь выносимой.

Ввысь из джунглей, словно летучая мышь, летящая прочь из ада, из пригорода суперкластера Райнхерст и дальше, сквозь верхние этажи. Опрометью по Мостовой, к Ангельскому Шпилю и морю. Обезьяны прыгают с рельс, будто кузнечики, сыплются за край перед моим автомобилем и скрываются в зарослях мангровых деревьев, и кудзу, и красных деревьев, и тиковых деревьев, исчезают во влажном нутре зеленого лабиринта. Оставляю патрульную машину в отрядном центре, времени на очистку нет, да она мне и не требуется. Швыряю шляпу, плащ, всю одежду в мешки для опасных материалов, натягиваю смокинг, запрыгиваю в общественный лифт и поднимаюсь на 188 этажей, к высокому, чистому воздуху над растительной шерстью проекта по секвестрации углерода № 22.
Мма Телого дает новый концерт. Алиса – его альт-примадонна, его драгоценность, и Хуа Чиан и Телого кружили вокруг нее, точно вороны, разбирая ее выступления по косточкам, не спуская с нее вороньих глаз, внимательных и жадных до малейшей оплошности, но теперь они говорят, что она готова. Готова сместить Банини с его трона. Готова побороться за место в бессмертном каноне классической игры. А я опаздываю! Застрял в общественном лифте на 55-м уровне, окруженный дыханием и жаром обедающих и отдыхающих, вздумавших подняться на шпиль. Секунды тикают, а я слушаю жужжание и гудение кондиционеров, потею и вяну вместе с другими пассажирами, выжидая, когда же решится возникшая на линии проблема.
Наконец мы снова начинаем подниматься, желудки ухнули в пятки, в ушах щелкает, и под действием магнитного ускорения мы воспаряем к небесам… а потом тормозим так быстро, что ноги едва не отрываются от пола. Желудки возвращаются на место. Я проталкиваюсь сквозь людскую массу, машу недовольным полицейским жетоном и вбегаю через стеклянную арку в «Ки перформанс сентер». Проскальзываю между закрывающихся створок автоматических дверей.
Автоматические замки защелкиваются за моей спиной, закрывая доступ. Здесь уютно. Я внутри, окутанный симфонией, ее гигантские ладони словно сомкнулись вокруг и перенесли меня в точку абсолютной сосредоточенности. Свет меркнет. Разговоры стихают. Я на ощупь пробираюсь к своему месту. Мужчины в темно-желтых шляпах и женщины в очках кидают на меня злобные взгляды, когда я протискиваюсь мимо. Знаю, это некрасиво. Я опоздал на событие, какое выпадает раз в десятилетие. Усаживаюсь, и на сцену выходит Хуа Чиан.
Его руки взмывают, словно журавлиные крылья. Смычки, и трубы, и флейты вспыхивают, приходя в движение, и звучит музыка, сперва тихая, как наплывающий туман, постепенно нарастающая, выпевающая повторяющиеся мотивы, которые Алиса играла десять тысяч раз. Ноты, когда-то спотыкавшиеся и болезненные, теперь льются, как вода, расцветают, как ледяные цветы. Музыка успокаивается, пианиссимо, эти очаровательные причудливые мотивы я слышал, когда Алиса репетировала. Она говорила, что это только вступление, которое должно избавить слушателей от мыслей о внешнем мире. Мотивы повторяются, пока Ху Чиан не решает, что аудитория полностью завоевана, и тут вступает альт Алисы. Остальные поддерживают ее, за их плечами – пятнадцать лет репетиций.
Потрясенный, я смотрю на свои руки. В концертном зале это звучит иначе. Иначе, чем в те дни, когда она ругалась, и репетировала, и проклинала Телого, и клялась, что его произведение невозможно сыграть. Иначе, чем когда она рано заканчивала работать, улыбающаяся, с руками, покрытыми новыми мозолями, с раскрасневшимся лицом, готовая пить со мной на балконе охлажденное белое вино в закатных лучах солнца и смотреть, как муссонные облака расходятся и появляются звезды. Сегодня ее партия стала частью симфонии, и она настолько прекрасна, что я лишился дара речи и способности мыслить.
Потом я узнаю, превзошел ли Телого Банини своей отвагой. Услышу, как критики сравнивают живые воспоминания о древних выступлениях, увижу, как меняется критическое мнение, чтобы вместить новое произведение в канон, которому более ста лет и который навис, точно призрак, над всеми надеждами Алисы и ее дирижера Хуа Чиана: надеждами, что этот концерт сбросит Банини с пьедестала и, возможно, огорчит его настолько, что он прекратит омолаживаться и сойдет в могилу. На мой взгляд, противостоять такой истории – тяжелая ноша. Когда работаешь в хлоп-отряде, мозги отдыхают, а руки заняты делом. И уходя с работы, забываешь о ней.
Вот только я смотрю на свои руки и с удивлением вижу, что они покрыты брызгами крови. Крошечными точечками. Останками мальчонки с динозавром. Пальцы пахнут ржавчиной.
Темп ускоряется. Снова Алиса. Ноты сплетаются настолько плавно, что невозможно поверить, будто играет живой человек, но теплота и фразировка принадлежат ей, только ей, я слышал их по утрам, когда она репетировала на балконе, проверяла себя, трудилась снова и снова, вопреки всему. Дисциплинируя пальцы и руки, заставляя соответствовать требованиям Телого, тем самым, что много лет назад называла невыполнимыми, тем самым, что сейчас столь легко струятся по залу.
Мои руки покрыты кровью. Я счищаю ее, отдираю хлопьями. Должно быть, малыш с динозавром. Он был ближе всех, когда я его застрелил. Частички прилипли намертво, срослись с моей кожей. Зря я отказался от очистки.
Я тру.
Сидящий рядом мужчина с загорелым лицом и обветренными губами хмурится. Я порчу исторический момент, которого он ждал долгие годы.
Я тру осторожней. Тише. Кровь отслаивается. Глупый мальчишка с глупым динозавром, из-за которого я едва не пропустил концерт.
Уборщики тоже заметили динозавра. Уловили иронию момента. Пошутили, фыркнули в маски и начали складывать тела в компостные мешки. А я чуть не опоздал. Из-за глупого динозавра.
Каскады музыки обрываются тишиной. Руки Хуа Чиана падают. Аплодисменты. По настоянию Чиана Алиса встает, и аплодисменты усиливаются. Вытянув шею, я вижу ее, окутанную нашим восхищением: девятнадцатилетнее лицо раскраснелось, расцвело счастливой, победной улыбкой.

В конце концов мы оказываемся на вечеринке у Марии Иллони, одной из главных покровительниц симфонического оркестра. Она разбогатела на борьбе с глобальным потеплением в Нью-Йорке, прежде чем тот затонул. У нее пентхаус на Береговой линии, – вызывающе искрится огнями над волноломами и приливом, показывает палец океану, который посрамил ее расчеты штормового нагона. Серебристая лоза-паутинка над темной водой и плавучие лодочные коммуны в глубинах. Очевидно, Нью-Йорк так и не получил назад свои деньги: открытое патио Иллони занимает весь верхний этаж Береговой линии, выпуская в воздух дополнительные платформы-лепестки из крученых углеродных нитей.
С дальнего конца линии, за пылающими сердцевинами суперкластеров, виден старый город, темный, если не считать светящихся магниток. Причудливый клубок крушений, мародерства и ветхости. Днем он напоминает кладбище высохших красных грибов, сплетение полога джунглей и древнего городского подлеска, но по ночам виден лишь скелет светящейся инфраструктуры, лучевые цветы во мгле, и я глубоко дышу, наслаждаясь свежестью и простором, которых нет в тех душных норах, где я охочусь вместе с хлоп-отрядом.
Алиса сияет от возбуждения – идеально стройная, прекрасно сложенная, соблазнительная красавица. Температура осеннего воздуха комфортна, ниже тридцати трех градусов, и я испытываю к Алисе невыразимую нежность. Притягиваю ее к себе. Мы проскальзываем в лес вековых скульптур-бонсай, созданных мужем Марии. Алиса шепчет, что он постоянно торчит на крыше, глядя на ветки, изучая их изгибы, и время от времени, может, раз в несколько лет, подвязывает ветку, направляя в другую сторону. Мы целуемся в тени деревьев, Алиса прекрасна, и все замечательно.
Но я рассеян.
Когда я расстреливал детей из гранжа, самый младший – мальчишка с глупым динозавром – перевернулся. Гранж предназначен для вшивоголовых, не для маленьких детей, вот пуля и прошла насквозь, а пацан перевернулся, и его динозавр улетел. Проплыл, в буквальном смысле проплыл по воздуху. И теперь я не могу выкинуть это из головы: динозавра, который летит. А затем врезается в стену и падает на черный зеркальный пол. Так стремительно и так неторопливо. Пум-пум-пум  очередью… и динозавр летит.
Почувствовав мою отрешенность, Алиса отодвигается. Я расправляю плечи. Пытаюсь сосредоточиться на ней.
– Я думала, ты не успеешь, – говорит она. – Когда мы настраивались, я увидела, что тебя нет.
Выдавливаю ухмылку.
– Но я успел. Я смог.
Чудом. Я слишком долго простоял с уборщиками, а динозавр лежал в луже и впитывал кровь мальчишки. Дважды вымершие. И пацан, и динозавр. Погибшие один раз, а потом еще один. Что за странная симметрия.
Склонив голову, Алиса изучает меня.
– Тяжело пришлось?
– С чем? – С бронтозавром?  – С вызовом? – Пожимаю плечами. – Просто две безумные дамочки. Безоружные. Никаких проблем.
– Представить себе не могу – бросить омоложение. – Она со вздохом прикасается к бонсай, десятилетиями следовавшему по маршруту, который доступен лишь Майклу Иллони. – Зачем отказываться от всего этого?
У меня нет ответа. Внутренним взором я снова вижу место преступления. Я испытал такое же чувство, когда стоял среди червяков-спагетти и разглядывал содержимое холодильника. В этом зловонии, шуме и тьме что-то было, что-то жаркое, навязчивое и зрелое. Но я не знаю, что это.
– Женщины выглядели старыми, – говорю я. – Напоминали сдувшиеся воздушные шары, одутловатые и обвисшие.
Алиса с отвращением морщится.
– Ты можешь представить, чтобы мы играли Телого без омоложения? Нам бы просто не хватило времени. Половина бы состарилась, и пришлось бы искать дублеров, а потом дублерам пришлось бы искать собственных дублеров. Пятнадцать лет! Эти женщины просто вышвырнули все это на помойку. Как они могли вышвырнуть нечто столь прекрасное, как Телого?
– Думаешь о Каре?
– Она бы сыграла Телого намного лучше меня.
– Не верю.
– Уж поверь. Она была лучшей. Пока не помешалась на детях. – Алиса вздыхает. – Я по ней скучаю.
– Ты можешь ее навестить. Она еще не умерла.
– Могла бы с тем же успехом и умереть. Сейчас она на двадцать лет старше. – Алиса качает головой. – Нет, лучше я запомню ее в расцвете сил, а не в однополом трудовом лагере, где она выращивает овощи, теряя последние крупицы таланта. Я бы не перенесла, если бы она при мне начала играть. Меня бы убило, что все это утрачено. – Она резко поворачивается. – Кстати, завтра у меня омолаживающая процедура. Подвезешь?
– Завтра? – Я в нерешительности. Завтра мне снова предстоит хлопать детей. – Как-то слишком внезапно.
– Знаю, я хотела попросить тебя раньше, но с этим концертом забыла. – Она пожимает плечами. – Это не настолько важно. Сама съезжу. – Она искоса смотрит на меня. – Но мне приятней, когда ты со мной.
Какого черта. Все равно я не хочу работать.
– Ладно, попрошу Пентла меня прикрыть.
Пусть разбирается с динозаврами.
– Правда?
Я пожимаю плечами.
– Что тут скажешь? Я такой милый.
Она улыбается, поднимается на цыпочки и целует меня.
– Если бы мы не собирались жить вечно, я бы вышла за тебя замуж.
Я смеюсь.
– Если бы мы не собирались жить вечно, я бы сделал тебе ребенка.
Мы смотрим друг на друга. Алиса неуверенно смеется и решает принять мои слова за шутку.
– Не будь грубым.
Тут из-за бонсай выскакивает Иллони и хватает Алису за руку.
– Вот ты где! Я повсюду тебя ищу. Ты не имеешь права прятаться. Сегодня ты звезда!
Она тащит Алису прочь с безапелляционным напором, который заставил Нью-Йорк поверить, будто эта женщина может его спасти. На меня она даже не смотрит. Алиса терпеливо улыбается и манит меня за собой. Мария созывает всех, карабкается на край фонтана, затаскивает следом Алису. И начинает говорить об искусстве, и самопожертвовании, и дисциплине, и красоте.
Я отключаюсь. Самовосхваление хорошо в меру. Очевидно, что Алиса – одна из лучших в мире. Разговоры лишь превращают это в банальность. Но спонсорам необходимо ощутить свою сопричастность, они все хотят выжать Алису и сделать ее своей, а потому говорят, говорят, говорят…
– …мы бы не собрались здесь, поздравляя друг друга, если бы не наша очаровательная Алиса, – вещает Мария. – Хуа Чиан и Телого хорошо потрудились, но в конечном итоге именно в исполнении Алисы претенциозное творение Телого нашло глубокий отклик в сердцах критиков. Именно ее следует благодарить за безупречность произведения.
Все аплодируют, а Алиса мило краснеет, не привычная к лести коллег и соперников. Мария перекрикивает шум:
– Я несколько раз звонила Банини, и ему явно нечем ответить на наш вызов, так что, полагаю, ближайшие восемьдесят лет принадлежат нам. И Алисе!
Оглушительные аплодисменты.
Мария снова машет, чтобы привлечь внимание, и хлопки переходят в свист, который наконец стихает, позволяя ей продолжить:
– Чтобы отметить конец эпохи Банини и начало новой эры, я хочу преподнести Алисе небольшой знак признательности… – Наклонившись, она берет джутовый мешочек, расшитый золотыми нитями. – Разумеется, женщины любят золото, и украшения, и струны для альта, но я подумала, что этот подарок особенно соответствует моменту.
Я притискиваюсь к стоящей рядом даме, чтобы лучше видеть, а Мария драматично воздевает мешочек над головой и кричит:
– Алисе, нашей победительнице динозавров !
И достает из мешочка зеленого бронтозавра.
Точь-в-точь как у того мальчишки.
Огромные мультяшные глаза смотрят прямо на меня. На мгновение мне кажется, что динозавр подмигивает своими длинными черными ресницами, а потом толпа начинает смеяться и хлопать. Шутка доходит. Банини = динозавр.  Ха-ха.
Алиса берет динозавра за шею и крутит над головой, и все снова смеются, но я уже ничего не вижу, потому что лежу на полу, запутавшись в душных джунглях человеческих ног, и не могу дышать.

– Ты уверен, что все в порядке?
– Разумеется. Все отлично. Я же говорил, все хорошо.
Полагаю, так оно и есть. Сидя рядом с Алисой в приемной, я не испытываю головокружения, только усталость. Прошлым вечером она положила динозавра на прикроватный столик, рядом со своей коллекцией маленьких музыкальных шкатулок, украшенных драгоценными камнями, и проклятая тварь всю ночь таращилась на меня. В конце концов в четыре утра я сдался и запихнул его под кровать. Но утром Алиса нашла динозавра и вернула на место, и он снова уставился на меня.
Алиса стискивает мою руку. Это небольшая частная клиника омоложения, на окнах – голографии парусников в Атлантическом океане, поэтому комната кажется просторной и открытой, пусть солнечный свет и является продуктом зеркальных коллекторов. Это не один из гигантских общественных монстров, возникших в пригородах, когда истек срок действия патентов на омоложение. Платишь чуть больше, чем за генерики «Медикэйд», зато не нужно стоять в очереди изможденных воров, вшивоголовых и алкашей, которые требуют омоложения, хотя тратят свои бесконечные жизни впустую.
Медсестры действуют быстро и эффективно. Очень скоро Алиса уже лежит под капельницей, а я сижу рядом, и мы смотрим, как в нее вливается молодость.
Это обычная прозрачная жидкость. Я всегда думал, что она должна бы быть зеленой и шипучей, чтобы вызывать рост. Ну ладно, пусть не зеленой, но определенно шипучей. Внутри она точно шипит.
Алиса судорожно вдыхает и тянется ко мне, тонкие бледные пальцы касаются моего бедра.
– Возьми меня за руку.
Эликсир жизни пульсирует, наполняя ее, очищая. Алиса быстро, неглубоко дышит. Ее зрачки расширяются. Она больше не видит меня. Она где-то внутри, восстанавливает утраченное за последние восемнадцать месяцев. Сколько бы раз я это ни делал, не устаю поражаться, глядя, как кто-то другой проходит процедуру: человек словно тонет, а потом выныривает на поверхность более цельным и живым, чем прежде.
Глаза Алисы фокусируются. Она улыбается.
– Боже, я никогда к этому не привыкну.
Она пытается встать, но я удерживаю ее и вызываю сестру. Та отключает капельницу, и я веду Алису к машине. Она тяжело опирается на меня, спотыкается, прикасается ко мне. Сквозь ее кожу я почти чувствую шипение и покалывание. Алиса забирается в автомобиль. Когда я сажусь внутрь, она поворачивается ко мне и смеется.
– Мне так хорошо, что нет слов.
– Нет ничего лучше, чем передвинуть стрелки назад.
– Отвези меня домой. Хочу быть с тобой.
Нажимаю кнопку пуска, и мы выезжаем с парковки. Перепрыгиваем на магнитку, ведущую с Центрального Шпиля. Алиса смотрит, как за окнами скользит город, покупатели, бизнесмены, мученики и призраки, потом мы вырываемся на открытое пространство, на трек высоко над джунглями, и несемся на север, к Ангельскому Шпилю.
– Как прекрасно быть живой, – говорит она. – В этом нет никакого смысла.
– В чем?
– В отказе от омоложения.
– Если бы люди были осмысленными, у нас не было бы психологов.
И мы не покупали бы игрушечных динозавров детям, у которых все равно нет будущего. Я скриплю зубами. Ни малейшего смысла. Тупые мамаши.
Алиса вздыхает, проводит руками по бедрам, разминая плоть, задирает юбку и впивается пальцами в тело.
– Но в этом правда нет смысла! Это так приятно. Только безумец может отказаться от омоложения.
– Конечно, они безумны. Они убивают себя, рожают детей, о которых не умеют заботиться, живут в загаженных квартирках в темноте, никогда не выходят на улицу, скверно пахнут, ужасно выглядят, их не ждет ничего хорошего… – Я понимаю, что чрезмерно повышаю голос. И закрываю рот.
Алиса смотрит на меня.
– Ты в порядке?
– В полном.
Но это не так. Я в ярости. В ярости из-за женщин, которые покупают дурацкие игрушки. В бешенстве, потому что эти тупые бабы дразнят своих тупых обреченных детей, обращаются с ними так, словно их не ждет компост.
– Давай не будем говорить о работе. Просто поедем домой. – Я натянуто улыбаюсь. – Раз уж я взял выходной, следует использовать его на всю катушку.
Алиса все еще смотрит на меня. Я вижу вопросы в ее глазах. Если бы не доза омолаживателя, мне бы так легко не отделаться, но она слишком поглощена покалыванием в своем обновленном теле и не настаивает. Смеется, проводит пальцами по моей ноге и начинает заигрывать со мной. Используя полицейские коды, обхожу правила безопасности, и мы несемся по Мостовой к Ангельскому Шпилю, океан блестит на солнце, а Алиса улыбается, и смеется, и нас окружают вихри прозрачного воздуха.

Три часа утра. Очередной вызов, окна опущены, несусь сквозь влажную духоту Ньюфаундленда. Алиса хочет, чтобы я приехал домой, вернулся, расслабился, но я не могу. И не хочу. Не знаю, чего я хочу, но это точно не поздний завтрак с бельгийскими вафлями, и не секс на полу в гостиной, и не поход в кино, и не… что бы то ни было еще, по правде сказать.
В любом случае мне это недоступно. Мы вернулись домой, и я не смог. Все казалось неправильным. Алиса сказала, что это не имеет значения, что она хочет порепетировать.
Я не видел ее больше суток.
Я был на службе, наверстывал упущенные вызовы. Двадцать четыре часа без перерыва, подпитываемый маленькими помощниками копов и кофеином внутривенно, и мои шляпа, и плащ, и руки забрызганы свидетельствами моих трудов.
На береговой линии высокий жаркий прилив перехлестывает волноломы. Впереди огни, сияние угольных литейных цехов и газификационных объектов. Вызов ведет меня к сияющему кластеру Паломино.
Приятное место. Вверх на общественных лифтах, выбиваю дверь, за моей спиной Пентл, мы знаем, что нас ждет, но не знаем, каково будет сопротивление.
Бедлам. Женщина, симпатичная смуглая девушка, которую могло бы ждать прекрасное будущее, если бы она не решила, что ей нужен ребенок, и младенец, который лежит в ящике в углу и кричит. Женщина тоже кричит, кричит на младенца в ящике, словно сумасшедшая.
Когда появляемся мы, она начинает кричать на нас. Ребенок вопит. Женщина вопит. Словно множество отверток впивается мне в уши – снова, и снова, и снова. Пентл хватает женщину и пытается заставить замолчать, но они с ребенком продолжают орать, и внезапно я утрачиваю способность дышать. Я едва держусь на ногах. Ребенок кричит, и кричит, и кричит – отвертки, и стекло, и пестики для колки льда в моей голове.
Поэтому я его пристреливаю. Достаю гранж и всаживаю пулю в мелкого засранца. Куски ящика и младенца летят во все стороны.
Обычно я так не делаю, это против регламента: не следует убивать ребенка на глазах у матери.
Но вот мы стоим и таращимся на тело, сквозь кровавый туман и пороховой дым, у меня в ушах звенит от выстрела, и на одну прекрасную, хрупкую секунду воцаряется тишина.
Затем женщина вновь принимается орать на меня, и Пентл тоже орет, потому что я уничтожил доказательство, прежде чем он успел его сфотографировать, а потом женщина кидается ко мне, чтобы выцарапать мне глаза. Пентл оттаскивает ее, а она называет меня ублюдком, и убийцей, и ублюдком, и обезьяной, и гребаной свиньей с мертвыми глазами.
Вот это и становится последней каплей: мертвые глаза. Эта девчонка отказалась от омоложения и не проживет и двадцати лет, которые проведет в однополом трудовом лагере. Она молода, похожа на Алису, наверное, ее подключили к омоложению одной из последних, когда она достигла нужного возраста, – это вам не старая кляча, мне было сорок, когда появились генерики, – а теперь ей предстоит умереть в мгновение ока. Однако из нас двоих мертвые глаза у меня.
Я приставляю дуло гранжа ей ко лбу.
– Тоже хочешь умереть?
– Ну давай! Сделай это! Сделай! – Она не умолкает ни на секунду, продолжает выть и плеваться. – Гребаный ублюдок! Ублюдок, гребаный, гребаный, гребаный!.. Сделай это!
Она плачет.
Хотя мне и хочется посмотреть, как ее мозги вылетят через затылок, у меня не хватает духа. Ей и так недолго осталось. Лет двадцать – и все. Не желаю возиться с бумажками.
Пентл надевает на нее наручники, а она лепечет, обращаясь к младенцу в ящике, от которого остались лишь кровавые сгустки да вялые кукольные запчасти.
– Мой малыш, мой бедный малыш, я не знала, мне так жаль, мой малыш, мой бедный малыш, мне так жаль…
Пентл волочет ее к машине.
Я слышу, как она причитает в коридоре. Мой малыш, мой бедный малыш, мой бедный малыш…  Потом они уезжают на лифте, и это огромное облегчение – просто стоять, вдыхая влажные запахи квартиры и мертвого тела.
В качестве кроватки она использовала ящик комода.
Я провожу пальцами по сколотому краю, играю с латунными ручками. Этим женщинам не откажешь в изобретательности, они делают вещи, которых больше не купишь. Закрыв глаза, я почти могу вспомнить индустрию, нацеленную на маленьких людей. Крошечные костюмчики. Стульчики. Кроватки. Все крошечное.
Крошечные динозавры.
– Она не могла заставить его заткнуться.
Вздрогнув, я отдергиваю руки от ящика. За моей спиной стоит Пентл.
– Что?
– Не могла заставить его перестать плакать. Не знала, что с ним делать. Не знала, как его успокоить. И соседи услышали.
– Дура.
– Точно. У нее даже не было подельницы. И как она собиралась ходить за покупками?
Он достает камеру и пытается сфотографировать ребенка. От него почти ничего не осталось. Двенадцатимиллиметровый гранж предназначен для наркоманов, вшивоголовых психов, ботов-убийц. Для такого беззащитного существа это перебор. Когда появились новые модели, «Гранж» организовал рекламную кампанию на бортах полицейских автомобилей. «Гранж: непредотвратимый». Или что-то вроде этого. Была еще листовка с фотографией до неузнаваемости изуродованного вшивоголового: «Гранж: выстрел в упор». Мы все хранили ее в своих шкафчиках.
Пентл пытается снять ящик с другого ракурса, в профиль, чтобы хоть как-то выйти из положения.
– С ящиком она хорошо придумала, – говорит он.
– Точно. Изобретательно.
– Однажды видел, как женщина сделала для ребенка настоящий столик со стульчиками. Сама сделала. Представить не могу, сколько труда она в это вложила. – Он рисует рукой в воздухе. – Волнистые края, узоры на крышке: квадраты, треугольники и тому подобное.
– Если собираешься умереть от чего-то, думаю, можно постараться.
– Я бы предпочел парасейл. Или концерт. Слышал, Алиса прекрасно выступила.
– Да. Прекрасно. – Я смотрю на тело младенца, а Пентл щелкает камерой. – Если бы возникла необходимость, как бы ты заставил его замолчать?
Пентл кивает на мой гранж.
– Велел бы заткнуться.
Поморщившись, я прячу пистолет в кобуру.
– Мне жаль. Неделя выдалась тяжелая. Слишком долго на ногах. Давно не спал.
Слишком много динозавров, которые таращатся на меня. 
Пентл пожимает плечами.
– Не важно. Хотелось бы иметь нормальный снимок… – Он снова щелкает камерой. – …Но даже если на этот раз ее отпустят, через год-другой мы опять к ней придем. Эти девчонки крайне склонны к рецидивам. – Щелк .
Подхожу к окну и распахиваю его. Соленый воздух врывается в комнату подобно новой жизни, уносит зловоние мокрого дерьма и мертвого тела. Наверное, здесь не проветривали с тех пор, как родился ребенок. Приходится держать окна закрытыми, иначе услышат соседи. Приходится сидеть взаперти. Кто знает, есть ли у нее бойфренд, бросивший процедуры отморозок, который скоро явится с продуктами и обнаружит, что она исчезла. Хорошо бы проследить за квартирой, просто ради интереса. Чтобы феминистки не орали, что мы сажаем только женщин. Глубоко вдыхаю морской воздух, чтобы прочистить легкие, закуриваю и поворачиваюсь к замусоренной, зловонной комнате.
Рецидивизм. Модное словечко для девиц с навязчивой идеей. Они вроде вшивоголовых и наркоманов, но не такие понятные, с большей тягой к саморазрушению. Быть наркоманом хотя бы весело. Кто, черт возьми, предпочтет жить в темной квартире с обосранными подгузниками, пищей быстрого приготовления и постоянным недосыпом? Процесс размножения – анахронизм, ритуальная пытка двадцать первого столетия, в которой мы больше не нуждаемся. Однако эти девчонки все равно пытаются повернуть время вспять и приносят потомство, крошечные ящериные мозги, чтобы распространить ДНК. Каждый год – новый выводок, отрыгнутые младенцы тут и там, судорожные попытки вида перезагрузить себя и снова запустить эволюцию, как будто мы не выиграли в этой схватке.

В служебной машине я просматриваю файлы, листаю объявления, перебираю ключевые слова и поисковые предпочтения, пытаясь найти то, что не находится, как бы я ни старался.
Динозавр.
Игрушки.
Плюшевые животные.
Ничего. Никто не продает таких динозавров. Однако я видел уже двух.
Обезьяны проносятся по крыше автомобиля. Одна приземляется на передние толчковые рельсы и смотрит на меня широко распахнутыми желтыми глазами. Потом на нее прыгает другая, и они падают с углеродного лепестка-съезда, на котором я припарковался. Где-то внизу, в россыпи пригородов, их целые стада. Я помню, что раньше здесь была тундра. Много лет назад. Я говорил со специалистами по углеродным воронкам, которые хотят изменить климат и создать ледниковый покров, но это очень медленный процесс, и он займет столетия. При условии, что меня не пристрелит безумная мамаша или вшивоголовый, я это увижу. Однако сейчас придется удовольствоваться джунглями и обезьянами.
Сорок восемь часов на дежурстве, еще две чистки, Алиса хочет, чтобы я взял выходной и побыл с ней, но я не могу. Я живу на стимуляторах. Работа ее не тревожит, и она хочет меня на целый день. Мы так уже делали. Лежали, наслаждались тишиной и друг другом, тем, что мы вместе и ничем не нужно заниматься. Есть что-то восхитительное в покое, тишине и морском бризе, который колышет балконные занавески.
Мне следовало бы отправиться домой. Неделю спустя она вновь начнет переживать, сомневаться в себе, заставлять себя трудиться упорней, репетировать дольше, слушать, и чувствовать, и двигаться внутри музыки, которая настолько сложна, что любому другому покажется математическим хаосом. Но в действительности у нее есть время. Все время мира, и я счастлив, что оно у нее есть, что пятнадцать лет – не слишком долгий срок для создания чего-то невыразимо прекрасного, например произведения Телого.
Я хочу провести это время с ней, наслаждаться ее радостью. Но не хочу возвращаться и спать рядом с тем динозавром. Не могу.
Звоню ей из патрульной машины.
– Алиса?
Она смотрит на меня с приборной панели.
– Ты едешь домой? Мы могли бы вместе пообедать.
– Случайно не знаешь, где Мария взяла того игрушечного динозавра?
Она пожимает плечами.
– Может, в одном из магазинов «Спэна»? А что?
– Просто интересуюсь. – Я умолкаю. – Ты можешь принести его?
– Зачем? Почему бы нам не заняться чем-то приятным? У меня каникулы. Я только что прошла омоложение. Я прекрасно себя чувствую. Если хочешь повидать моего динозавра, приезжай домой.
– Алиса, пожалуйста.
Скорчив сердитую гримаску, она исчезает с экрана. Минуту спустя возвращается, держа динозавра, тыча им мне в лицо. Мое сердце колотится быстрее. В машине холодно, но меня бросает в пот, когда я вижу на экране динозавра. Я прочищаю горло.
– Что написано на этикетке?
Нахмурившись, она переворачивает игрушку, запускает пальцы в мех. Подносит этикетку к камере. Сначала изображение размытое, затем камера фокусируется, и я различаю надпись, четкую и ясную: «Предметы коллекционирования Ипсвича».
Ну конечно. Никакая это не игрушка.

Владелица «Ипсвича» стара, пожалуй, самая старая из виденных мной омоложенных. Морщины на ее лице настолько похожи на искусственные, что трудно различить, что настоящее, а что маска. Глаза – запавшие синие угольки, белоснежные волосы напоминают о свадьбах и шелке. Наверное, ей было не меньше девяноста, когда появилось омоложение.
Несмотря на название, «Предметы коллекционирования» забиты игрушками: с полок таращатся куклы, с разными лицами, и силуэтами, и цветом волос, с телами из ткани и жесткой пластмассы; крошечные поезда бегают по миниатюрным рельсам, пуская клубы дыма из труб не длиннее мизинца; стоят фигурки из старых фильмов и комиксов – Супермен, Дольфина, Мятежный Рекс. А под полкой деревянных автомобильчиков ручной работы – корзина с плюшевыми динозаврами, зелеными, синими, красными. Тираннозавр. Птеродактиль. Бронтозавр.
– Еще на складе есть несколько стегозавров.
Я удивленно поднимаю взгляд. Старушка смотрит из-за прилавка, странная морщинистая стервятница, изучает меня пронзительными синими глазками, словно падаль.
Беру бронтозавра, держу его за шею.
– Не нужно. Эти подойдут.
Звонит колокольчик. Главные двери магазина, ведущие в вестибюль, открываются, и несмело входит женщина. Ее волосы собраны в конский хвост, макияжа нет, и я сразу понимаю, что она из этих: мама.
Она недавно прекратила процедуры и все еще выглядит свежей и юной, несмотря на пухлость, которая приходит с деторождением. Она выглядит хорошо. Но даже без характерных признаков отказа от омоложения я вижу, что она сделала с собой. У нее усталый вид человека, противостоящего всему миру. Мы выглядим иначе. Ни у кого нет причин так выглядеть. Вшивоголовые выглядят менее затравленными.
Она пытается вести себя как человек, которым была, актриса, или финансовый консультант, или программист, или биолог, или официантка, носит одежду из прежней жизни, которая раньше сидела отлично, пытается ходить по улицам без страха… но тщетно.
Она бредет мимо по проходу, и я вижу пятно на ее плече. Маленькое, но заметное, если знаешь, что искать, слабый зеленый след на кремовой блузке. Такие бывают только у женщин с детьми. Как бы она ни старалась, ей здесь не место. Она не одна из нас.
Подобно другим таким местам, «Предметы коллекционирования Ипсвича» – это лаз, кроличья дыра, ведущая в мир незаконного материнства: страну пятен от горохового пюре, звуконепроницаемых стен и тайных дневных вылазок ради провианта и выживания. Если я простою здесь достаточно долго, держа за шею магического бронтозавра, то провалюсь с головой и увижу, как этот мир накладывается на мой собственный, увижу странными двойными глазами этих женщин, которые научились превращать ящики комода в колыбельки и знают, как свернуть подгузник из старой рубашки, и понимают, что «предметы коллекционирования» – это «игрушки».
Женщина крадется к поездам. Выбирает один и ставит на прилавок. Яркая деревянная вещица, разноцветные вагоны соединены магнитами.
Старуха берет поезд и говорит:
– О да, отличная штука. Мои внуки играли с такими поездами, когда им был всего год.
Мать молчит, лишь протягивает ладонь за сдачей, ее глаза прикованы к поезду. Пальцы нервно трогают сине-желтый паровоз.
Я подхожу к прилавку.
– Готов спорить, у вас их часто покупают.
Мать дергается. Кажется, она вот-вот сбежит, потом берет себя в руки. Старуха смотрит на меня. Утонувшие в тенях синие камушки, всевидящие, всезнающие.
– Вовсе нет. Не в наши дни. Мало кто их коллекционирует. Не в наши дни.
Покупка совершена. Женщина торопливо покидает магазин, не оглядываясь. Я смотрю ей вслед.
– Этот динозавр стоит сорок семь, если вы собираетесь его брать, – говорит старуха.
По ее тону ясно, что она знает: я ничего не куплю.
Я не коллекционер.

* * *

Ночь. Новые встречи с незаконным материнством в темноте. Младенцы повсюду, выскакивают, словно мухоморы после дождя. Я за ними не поспеваю. Приходится уехать с последнего вызова до прибытия уборщиков. Я нарушил цепь улик, но что поделаешь? Куда бы я ни пошел, вокруг раскрывается мир детей, дыни, стручки и плодородные утробы распахиваются и исторгают на землю младенцев. Мы в них тонем. Джунгли сочатся ими, женщинами, которые прячутся в душных пригородах, и когда я несусь по магнитке по своим кровавым заданиям, леса тянут ко мне снизу лианы-щупальца.
У меня в патрульной машине есть адрес мамаши. Она скрылась. Затаилась в кроличьей норе. Закрыла дверку над головой. Залегла со своим отродьем, вернулась в подпольную сеть женщин, которые решили умереть, чтобы выжать из себя младенца. В духоту запертых дверей и обосранных подгузников, в женский клуб, где принято дарить поезда маленьким созданиям, которые действительно играют с ними, а не ставят на журнальный столик и не заставляют ежедневно таращиться на них…
Женщина. Коллекционер.  Я откладываю визит к ней. Мне кажется, что это несправедливо. Кажется, что нужно дождаться, пока она совершит ошибку, и лишь потом прихлопнуть ее детей. Но я знаю, что она там есть, и это знание щекочет мне мозг. Я вновь и вновь ловлю себя на том, что тянусь к кнопке, чтобы задать ее адрес.
А потом приходит новый вызов, новая зачистка, и я делаю вид, будто не знаю о ней, будто не просверлил глазок в ее убежище, чтобы подсматривать, когда вздумается. За женщиной, о которой мы не знаем, – пока. Которая не совершила ошибку – до сих пор. Я несусь на другой вызов, сквозь тропический подлесок, вторгающийся на рельсы, к другой женщине, которая оказалась не столь удачливой и умной, как коллекционерка. И эти другие женщины занимают меня на некоторое время. Но в конце концов, припарковавшись на берегу моря, под доносящиеся из джунглей обезьяньи вопли и шум дождя, заливающего лобовое стекло, я ввожу ее адрес.
Просто проеду мимо.

Наверное, прежде, до секвестрации, это был зажиточный дом. До того как мы выбрались на чистый воздух шпилей и суперкластеров. Сейчас он на самом краю остатков пригородов. Странно, что здесь есть электричество и хоть какие-то коммуникации. Джунгли окружают дом, укутывают его. Дорога к нему, в стороне от магниток и технических маршрутов, вздыбилась, растрескалась, взломана наступающими деревьями. Женщина умна. Она держится как можно ближе к дикой природе. Дальше лишь переплетение теней и зеленая мгла. Обезьяны мчатся врассыпную от моих фар. Соседние дома заброшены. Обслуживание этого района могут прекратить в любой момент. Через пару лет этот участок полностью зарастет. Мы отключим снабжение, и здесь воцарятся джунгли.
Некоторое время я разглядываю дом снаружи. Да, она умна. Живет так далеко. Нет соседей, которые могут услышать плач. Но я думаю, что еще умнее было бы совсем переселиться в джунгли и бегать с другими обезьянами, которые не могут не размножаться. Полагаю, по большому счету эти безумные женщины все же люди. Они не в силах расстаться с цивилизацией. Или не знают как.
Выхожу из машины, достаю гранж и выламываю дверь.
При виде меня она поднимает глаза от кухонного стола, за которым сидит. Она даже не удивлена. Только немного ссутулилась. Словно знала, что так будет. Как я уже говорил, умная леди.
В кухню вбегает ребенок, привлеченный шумом. Ему года полтора-два. Останавливается и смотрит, светловолосое создание с длинными, как у матери, волосами. Мы таращимся друг на друга. Потом ребенок поворачивается и карабкается на материнские колени.
Женщина закрывает глаза.
– Давай. Действуй.
Я нацеливаю гранж, мою двенадцатимиллиметровую ручную пушку. На ребенка. Мать обнимает его. Чисто не получится. Пуля пройдет насквозь и зацепит женщину. Я меняю прицел, ищу угол. Не выходит.
Она открывает глаза.
– Чего ты ждешь?
Мы смотрим друг на друга.
– Я видел вас в магазине игрушек. Пару дней назад.
Она снова закрывает глаза, печально, понимая свою ошибку. Крепко держит ребенка. Я могу вырвать его, швырнуть на пол и пристрелить. Но я этого не делаю. Ее глаза по-прежнему закрыты.
– Почему вы так поступаете? – спрашиваю я.
Она снова смотрит на меня. В замешательстве. Я нарушаю сценарий. Она мысленно проигрывала эту сцену. Не меньше тысячи раз. А что еще ей оставалось? Она не могла не знать, что этот день наступит. Но я пришел один, и ее ребенок до сих пор жив. И я задаю ей вопросы.
– Зачем рожаете этих детей?
Она смотрит. Ребенок ерзает, ищет грудь. Женщина немного поднимает блузку, и ребенок ныряет под нее. Я вижу обвисшие полные груди, покачивающиеся тяжелые молочные железы, которые выглядят намного больше, чем в магазине, где они были скрыты под лифчиком и блузкой. Ребенок сосет, и груди опадают. Женщина молча смотрит на меня. Она действует на автопилоте, кормит ребенка. Последняя трапеза.
Я снимаю шляпу, кладу на стол и сажусь. Гранж тоже кладу на стол. Неправильно убивать сосунка, пока он кормится. Достаю сигарету и раскуриваю. Затягиваюсь. Женщина следит за мной, словно за хищником. Затягиваюсь еще раз, предлагаю ей сигарету.
– Курите?
– Нет. – Она кивает на ребенка.
Я киваю в ответ:
– Ах да. Ну конечно. Вредно для юных легких. Где-то я это слышал. Не помню где. – Я ухмыляюсь. – Не помню когда.
Женщина таращится на меня.
– Чего вы ждете?
Я смотрю на пистолет. Тяжелый механический груз, пули и сталь, оружие-монстр. Безоткатная 12-миллиметровая ручная пушка «Гранж». Стандартная модель. Сразит вшивоголового наповал. Вырвет сердце, если правильно прицелиться. Младенца сотрет в порошок.
– Вам приходится отказаться от омоложения, чтобы родить ребенка, верно?
Она пожимает плечами.
– Это просто добавка. Вовсе не обязательно делать препараты именно такими.
– Но иначе у нас возникнет большая проблема с перенаселением, разве нет?
Она снова пожимает плечами.
Пистолет лежит на столе между нами. Она смотрит на него, затем на меня, затем снова на него. Я затягиваюсь. Я знаю, о чем она думает, глядя на большую добрую стальную ручную пушку. Ей до нее не дотянуться, но она в отчаянии, а потому ей кажется, что оружие близко, почти рядом. Почти.
Женщина снова смотрит на меня.
– Почему бы вам просто не сделать это? Побыстрее?
Моя очередь пожимать плечами. У меня нет ответа. Я должен сделать снимки, отвести ее в машину, прихлопнуть ребенка и вызвать уборщиков, а вместо этого мы сидим за столом. У нее в глазах слезы. Я наблюдаю, как она плачет. Молочные железы, и отекшие руки и ноги, и пугающая мудрость, источником которой, возможно, является понимание, что она не будет жить вечно. Противоположность Алисы с ее гладкой-гладкой кожей и упругими задорными грудями. Эта женщина плодовита. Плодовиты ее бедра, и груди, и живот, которые окружает грязная кухня, а снаружи – джунгли. Почва жизни. Женщина словно вросла во все это, влажное творение Геи.
Динозавр. 
Мне следовало бы надеть на нее наручники. Я поймал ее с ребенком. Следовало бы застрелить ребенка. Но я этого не делаю. У меня эрекция. Она не слишком красива, но у меня эрекция. У нее обвислое, пухлое, грудастое, широкобедрое, рыхлое тело; я едва могу сидеть, так жмут мне брюки. Стараюсь не таращиться на сосущего ребенка. На обнаженные груди. Снова затягиваюсь.
– Знаете, я давно этим занимаюсь.
Она тупо смотрит на меня и молчит.
– Всегда хотел знать, почему вы, женщины, делаете это.
Я киваю на ребенка. Он оторвался от груди, и теперь она вся на виду, обвисший гигантский мешок с набрякшим соском. Женщина не прячет ее. Подняв глаза, я вижу, что она изучает меня: заметила, как я таращился на ее грудь. Ребенок сползает вниз и тоже серьезно смотрит на меня. Интересно, ощущает ли он напряжение в комнате. Знает ли, что грядет?
– Почему ребенок? Действительно, почему?
Она поджимает губы. Прищуривается, гневно, потому что я с ней играю. Потому что сижу и болтаю, а мой гранж лежит на грязном столе. Однако потом ее взгляд смещается к пистолету, и я почти слышу, как щелкают шестеренки. Расчетливо. Волчица готовится к броску.
Она со вздохом двигает свой стул вперед.
– Я просто хотела ребенка. С самого детства.
– Чтобы играть, как с куклой? С предметом коллекционирования ?
Она пожимает плечами.
– Наверное. – Молчит. Смотрит на пистолет. – Да, думаю, так. У меня была маленькая пластмассовая куколка, и я любила ее наряжать. Играла с ней в чаепитие. Заваривала чай, а потом выливала немного ей на лицо, чтобы она пила. Это была не очень хорошая кукла. Говорила, но всего несколько фраз. Мои родители не были богаты. «Пойдем в магазин». – «Давай, а зачем?»  – «За часами». – «Я люблю часы».  И тому подобное. Но я ее любила. И однажды я назвала ее своим ребеночком. Не знаю почему, но назвала, а кукла ответила: «Я люблю тебя, мамочка» . – В ее глазах стоят слезы. – И я поняла, что хочу ребенка. Я постоянно играла с ней, и она делала вид, что она моя дочка, а потом мама застукала нас за этим и сказала, что я глупая и не следует так себя вести, потому что девочки больше не рожают детей, и забрала куклу.
Ребенок на полу, играет под столом в кубики. Складывает и разбирает. Замечает меня. У него голубые глаза и застенчивая улыбка. Я вижу ее проблеск, потом ребенок вскакивает с пола и прячет лицо между материнскими грудями. Выглядывает, хихикает и снова прячется.
Я киваю на ребенка.
– Кто отец?
Каменное лицо.
– Не знаю. Мне прислал образец парень, которого я нашла в Сети. Мы не стали встречаться. Я стерла всю информацию о нем, как только получила посылку.
– Жаль. Все могло бы сложиться лучше, если бы вы поддерживали контакт.
– Лучше для вас.
– Само собой. – Замечаю, что на сигарете вырос длинный столбик пепла, словно тонкий серый пенис, вяло свисающий с фильтра. Стряхиваю его, и он падает. – Все равно не могу понять насчет омоложения.
Неожиданно она смеется. Даже воодушевляется.
– Почему? Просто я не настолько влюблена в себя, чтобы желать жить вечно.
– Что вы собирались делать? Держать его в доме, пока…
– Ее, – перебивает она. – Держать ее  в доме. Она  девочка, и ее  зовут Мелани.
Заслышав свое имя, ребенок смотрит на меня. Замечает на столе мою шляпу и хватает ее. Слезает с материнских коленей и несет шляпу ко мне. Протягивает на вытянутых руках, как подношение. Я пытаюсь взять шляпу, но девочка отодвигает ее.
– Она хочет надеть ее вам на голову.
Я смущенно смотрю на женщину. Она слабо, печально, улыбается.
– Это игра. Ей нравится надевать шляпы мне на голову.
Я вновь гляжу на девочку. Та приплясывает на месте. Многозначительно кряхтит и манит меня шляпой. Я наклоняюсь, и девочка, сияя, кладет шляпу мне на голову. Выпрямившись, надвигаю шляпу плотнее.
– Вы улыбаетесь, – говорит женщина.
Я смотрю на нее.
– Она милая.
– Она вам нравится, верно?
Я снова разглядываю девочку.
– Не могу сказать. Никогда прежде к ним не присматривался.
– Лжец.
Сигарете конец. Гашу ее о кухонный стол. Женщина наблюдает за мной, хмурясь, очевидно, недовольная, что я пачкаю ее грязный стол, потом вспоминает о пистолете. И я тоже вспоминаю. По спине ползут мурашки. На мгновение, наклонившись к девочке, я о нем забыл. Я вполне мог бы быть уже мертв. Забавно, как мы забываем, и вспоминаем, и снова забываем о таких вещах. Мы оба. Я и женщина. Вот мы беседуем – а вот ждем, когда начнется бойня.
Я бы пригласил ее на свидание. В ней есть искра. Это видно. Она почти разгорелась, прежде чем женщина вспомнила о пистолете. Видно, как искра мерцает. Она то один человек, то другой: вот она живая, умная, помнящая, потом бах  – и сидит на кухне, заваленной грязными тарелками, стойка испещрена кофейными кругами, а за столом устроился коп с ручной пушкой.
Зажигаю новую сигарету.
– Вы скучаете по процедурам?
Она смотрит на дочь, протягивает руки.
– Нет. Ни капельки.
Девочка снова карабкается к матери на колени.
Я выпускаю изо рта струйку дыма.
– Но вы знали, что ничего не выйдет. Это безумие. Вам приходится отказываться от процедур, приходится искать донора спермы, который тоже готов отказаться от омоложения, а значит, два человека убивают себя ради ребенка. Приходится рожать в одиночестве, потом держать ребенка в тайне, а в конце концов вам потребуется удостоверение личности, чтобы он мог начать процедуры, потому что никто не возьмет пациента без документов. Вы знали, что ничего не получится. Но все же сделали это.
Она хмурится:
– Я бы справилась.
– Но вы не  справились.
Бах . Снова на кухне. Она горбится на стуле, прижимая к себе дочь.
– Тогда почему бы вам не поторопиться и не покончить с этим?
Я пожимаю плечами.
– Мне просто было любопытно, о чем вы, производители, думаете.
Она смотрит на меня. Пристально. Гневно.
– Знаете, о чем я думаю? Я думаю, нам нужно что-то новое. Я прожила сто восемнадцать лет и думаю, что это не мое. Я думаю, что хочу ребенка, хочу видеть то, что видит она, и узнавать то, что узнает она, то, чего я никогда не видела, потому что это что-то новое. Наконец-то что-то новое. Мне нравится смотреть на мир ее глазами, а не мертвыми глазами таких, как вы.
– У меня не мертвые глаза.
– Посмотрите в зеркало. У вас у всех мертвые глаза.
– Мне сто пятьдесят, и я чувствую себя так же прекрасно, как в первый день.
– Спорим, вы этого даже не помните? Никто не помнит. – Она снова смотрит на пушку, но переводит взгляд на меня. – А я помню. Теперь. И так намного лучше. В тысячу раз лучше, чем жить вечно.
Я морщусь.
– Возродиться в своем ребенке и все такое?
– Вам не понять. Никому из вас.
Я отвожу взгляд. Не знаю почему. Это у меня  есть пистолет. Я  контролирую ситуацию. Но она смотрит, и от этих слов у меня внутри что-то шевелится. Обладай я воображением, сказал бы, что это кусочек древней, первобытной обезьяны пытается выбраться из грязи и подать голос. Кусочек твари, которыми мы были прежде. Я смотрю на ребенка – на девочку, – и она смотрит на меня в ответ. Интересно, они все умеют проделывать фокус со шляпой, или этот экземпляр особенный? Всем ли нравится надевать шляпы на голову своему убийце? Девочка улыбается мне и вновь прячет голову под руку матери. Женщина пожирает глазами пистолет.
– Хотите застрелить меня? – спрашиваю я.
Она поднимает взгляд.
– Нет.
Я слабо улыбаюсь.
– Да ладно, скажите правду.
Женщина прищуривается.
– Я бы снесла вам башку, если бы могла.
Внезапно я чувствую непреодолимую усталость. Мне на все плевать. Меня тошнит от грязной кухни, и темных комнат, и зловония самодельных подгузников. Я толкаю гранж, придвигаю ближе к женщине.
– Вперед. Хотите уничтожить старую жизнь, чтобы сохранить новую, мимолетную? Я буду жить вечно, а эта малышка протянет не больше семидесяти лет, даже если ей повезет – чего не случится. Вы сами уже почти мертвы. Но вам хочется забрать и мою жизнь? – Я словно балансирую на краю обрыва. Вокруг бурлят вероятности. – Стреляйте.
– Что вы имеете в виду?
– Я даю вам ваш выстрел. Хотите попробовать? Это ваш шанс.
Я подталкиваю гранж чуть ближе, соблазняя ее. Мое тело трепещет. Голова кажется легкой, почти кружится. Адреналин кипит в венах. Я придвигаю гранж еще ближе и не знаю, стану ли бороться за пистолет или просто уступлю его ей.
– Вот ваш шанс.
Она действует внезапно.
Кидается на стол. Ребенок вылетает из рук. Ее пальцы касаются пистолета в тот самый момент, когда я отдергиваю его. Она тянется снова, царапает стол скрюченными пальцами. Я отпрыгиваю, переворачиваю стул. Выхожу из зоны досягаемости. Она отчаянно тянется к пушке растопыренными пальцами, хотя знает уже, что проиграла. Я нацеливаю гранж на нее.
Она смотрит на меня, потом роняет голову на стол и всхлипывает.
Девочка тоже плачет. Сидит на полу и ревет, маленькое личико исказилось и покраснело, ревет вместе с матерью, которая вложила в прыжок за моим пистолетом все: все свои надежды и годы тайной самоотверженности, всю потребность защищать свое потомство – все. А теперь распласталась на грязном столе и плачет, и ее дочь воет на полу. Девочка кричит и кричит.
Я навожу гранж на ребенка. Отличная мишень. Она визжит и тянет ручонки к матери, но не встает. Только тянет ручонки в ожидании, когда ее поднимет и приласкает женщина, у которой ничего не осталось. Для нее не существует ни меня, ни пистолета. Один быстрый выстрел – и готово, красная дыра во лбу и мозги на стене, совсем как спагетти; плач прекратится, останется только запах жженого пороха и вызов уборщиков.
Но я не стреляю.
Я прячу пистолет в кобуру и шагаю к двери, оставляя им их плач, их грязь и их жизни.
Снаружи снова идет дождь. Толстые водяные канаты летят с карнизов и разбиваются о землю. Джунгли дрожат от обезьяньей трескотни. Я поднимаю воротник и поправляю шляпу. Плач становится почти неслышным.
Может, они и справятся. Все бывает. Может, девочка доживет до восемнадцати, пройдет процедуры на черном рынке и проживет полторы сотни лет. Скорее всего через полгода, или год, или два, или десять в дверь вломится коп и прихлопнет ребенка. Но это буду не я.
Бегу к патрульной машине, разбрызгивая грязь, воду и листья. И впервые за долгое время дождь отдает свежестью.

Желтобилетник

Мачете блестели на полу склада, отражая красное сияние джута, тамаринда и энергетических пружин. Теперь они кишели повсюду – люди в зеленых головных повязках, с их боевыми кличами и влажными, влажными лезвиями. Их крики эхом разносились по складу и улице. Сын номер один уже ушел. Нефритовый Цветок он найти не мог, сколько бы ни набирал номер ее телефона. Лица его дочерей были рассечены, точно пораженный пузырчатой ржой дуриан.
Пожары неудержимо множились. Вокруг клубами вздымался черный дым. Он бежал через офисы своего склада, мимо компьютеров в футлярах из тикового дерева с железными педалями, мимо груд пепла, где его клерки ночью сжигали папки с документацией, уничтожая имена людей, которые помогали «Трем выгодным возможностям».
Он бежал, задыхаясь от жара и дыма. В своем собственном чудесном кабинете бросился к окну и торопливо затеребил медные задвижки. Он вновь и вновь бил плечом в синие жалюзи, а склад горел, мужчины с коричневой кожей врывались в двери и размахивали влажными алыми мачете…
Трэн, задыхаясь, проснулся.
Острый бетонный выступ больно упирался в позвоночник, чье-то влажное солоноватое бедро прижималось к лицу. Он отпихнул чужую ногу. В темноте мерцала блестящая от пота кожа, окружавшие его тела сверкали, точно фигуры на полотне импрессиониста. Они пукали, стонали, метались в душном кошмаре, плоть к плоти, кость к кости, живые и жаркие тела мертвецов – все вместе, все вперемежку.
Мужчина закашлялся, и в лицо Трэна полетели слюна и ошметки легких. Его спина и живот прилипли к потной плоти прижимавшихся к нему со всех сторон незнакомцев, и это вызвало приступ клаустрофобии. Он с трудом подавил ее, заставив себя лежать неподвижно, дышать медленно и глубоко, не обращая внимания на жару. Вкус знойной темноты мешался с паранойей человека, спасшегося от верной смерти. Он проснулся, пока остальные спали. Он жив, в то время как другие давно мертвы. Он не шевелился и слушал.
Звякали велосипедные звонки. Далеко внизу, на десятки тысяч тел ниже, в другой жизни, были слышны велосипедные звонки. Он с трудом выбрался из клубка обнаженных тел, прихватив с собой пеньковую сумку, где хранились все его вещи. Он опоздал. Из всех возможных опозданий это было самым скверным. Трэн закинул сумку на костлявое плечо и начал на ощупь, наступая на спящих, спускаться по лестнице. Он ступал между телами целых семей, любовников и сидевших на корточках голодных призраков и молился, чтобы не поскользнуться и не сломать стариковские кости. Шаг, осторожное ощупывание, шаг, ощупывание.
Из человеческой массы доносились проклятия. Тела вздымались и меняли свое положение. Трэн чуть задержался на площадке, где люди получили привилегию на собственное место, и медленно двинулся дальше. Вниз, упорно следуя вниз, по пролетам бесконечной лестницы, через живой ковер своих соплеменников. Шаг, ощупывание, шаг, ощупывание. Новый поворот. Снизу просачивался серый свет. Свежий воздух прильнул поцелуем к лицу, остудил лаской тело. Водопад анонимной плоти распался на отдельные тела, мужчины и женщины лежали вперемежку – на жестком бетоне, на ступеньках уходящих вниз глухих лестничных пролетов. Серый свет превратился в золотой. Велосипедные звонки зазвучали громче, чисто и пронзительно, точно колокольчики, сообщавшие о цибискозе.
Трэн выбрался из высотного дома и оказался в толпе продавцов рисовой каши, ткачей пеньки и бесчисленных тележек с картофелем. Он оперся ладонями о колени и принялся с наслаждением вдыхать запах пыли и уличного мусора, благодаря Бога за каждый вдох, чувствуя, как пот струится по телу. Соленые самоцветы падали с кончика носа и разбивались о красный камень тротуара. Жара убивает людей. Убивает стариков. Но сейчас он выбрался из душегубки; его сварят снова, несмотря на палящий жар и сухой сезон.
Велосипеды с пронзительным трезвоном проплывали мимо, точно косяки карпов, жители пригорода спешили на работу. За его спиной вздымалась высотка – сорок этажей жара, лиан и плесени. Вертикальные руины разбитых стекол и разграбленных квартир. Останки былой славы эпохи энергетической Экспансии, без кондиционеров и электричества превратившиеся в знойный тропический гроб, который теперь ничто не могло защитить от экваториального солнца. Бангкок держал беженцев под прицелом бледно-голубого неба и желал, чтобы они там и оставались. И все же он выбрался живым, несмотря на Навозного царя, несмотря на белые кители, несмотря на преклонный возраст. Он вновь спустился вниз с самых небес.
Трэн выпрямился. Люди помешивали лапшу в котелках и вытаскивали баоцзы  из бамбуковых корзин. Серая рисовая каша компании «Ю-Текс» с высоким содержанием протеина наполняла воздух запахом гниющей рыбы и содержащего кислоту масла. Желудок Трэна сжался от голода, и вязкая слюна заполнила рот, на большее его обезвоженное тело не было способно. Чеширы мелькали между ног продавцов, как акулы, стараясь схватить упавшую на землю каплю пищи, рассчитывая что-нибудь украсть. Их мерцающие тела, подобные хамелеонам, возникали и исчезали, но иногда их удавалось увидеть на фоне неровного бетона и толп голодных людей. От раскаленных сковородок поднимался одуряющий аромат лапши, и Трэн заставил себя отвернуться.
Он проталкивался сквозь толпу, волоча за собой свою сумку, не обращая внимания на то, что кого-то задевает, и несущиеся ему вслед ругательства. Жертвы несчастных случаев пристроились в дверных проемах, размахивали культями, клянча милостыню у тех, кто оказался немного удачливее. Мужчины сидели на табуретах и смотрели, как усиливается дневная жара, покуривая крошечные самокрутки из краденого листового табака, затягиваясь от одной сигаретки. Женщины собирались в небольшие группы и разговаривали, нервно перебирая желтые карточки, дожидаясь, когда появятся белые кители и возобновят их действие.
Желтобилетники кишели повсюду, сколько он мог видеть: целая раса сбежала в великое Тайское королевство из Малайи, где они стали никому не нужны. Огромную группу беженцев взяло под свою опеку министерство окружающей среды – белые кители, – словно они представляли собой новый инвазивный вид, как цибискоз, пузырчатая ржа и генномодифицированные долгоносики. Желтобилетники, желтые люди. Хуан рен повсюду, а Трэн опаздывает и может упустить свой единственный шанс выбраться из их массы. Единственная возможность за месяцы, которые он провел здесь как китайский беженец с желтой картой. Он протиснулся мимо продавца крыс, сглотнул слюну, набежавшую от запаха жареного мяса, и припустил по переулку, ведущему к водяному насосу. И застыл как вкопанный.
Перед ним выстроилась очередь: старики, молодые женщины, матери, мальчишки.
Трэн пал духом. Ему хотелось выплеснуть свою ярость в ответ на неудачу. Будь у него силы – если бы он как следует поел вчера, позавчера или хотя бы за день до этого, он заорал бы, швырнул свою пеньковую сумку на тротуар и принялся ее топтать, пока она не превратилась бы в пыль, но у него осталось слишком мало калорий. Еще одна возможность потеряна, и все из-за неудачи на лестнице. Ему следовало отдать остатки своих батов Навозному царю и снять место в квартире с окнами, выходящими на восток, чтобы восходящее солнце разбудило его пораньше.
Но он пал жертвой скупости. Пожалел денег и не подумал о своем будущем. Сколько раз он говорил сыновьям, что тратить деньги на то, чтобы заработать больше денег, является правильным шагом? Но забитый желтобилетник, в которого он теперь превратился, дрожал над каждым батом. Точно невежественная крестьянская мышь, он берег деньги и спал на темных лестницах. Ему следовало подняться, как тигру, и бросить вызов комендантскому часу, министерству белых кителей и их черным дубинкам… А теперь он опоздал, от него несет затхлой лестницей, перед ним выстроилась очередь из десяти человек, и все они должны напиться, наполнить ведро и почистить зубы коричневой водой реки Чаупхрая.
В былые времена он требовал пунктуальности от своих работников, жены, сыновей и любовниц, но тогда он обладал пружинными часами и мог наблюдать за движением секунд и минут. Он регулярно заводил их, слушал аккуратное тиканье и бранил сыновей за лень. Теперь же он стал старым, медлительным и глупым – в противном случае он бы предвидел подобное развитие событий. Ему бы следовало сообразить, что рост воинственности «зеленых повязок» приведет к катастрофе. И когда только его разум настолько ослабел?
Один за другим беженцы совершали омовение. Женщина с выбитыми зубами и бахромой серого фагана за ушами наполнила ведро, и Трэн шагнул вперед.
У него не было ведра, только сумка. Драгоценная сумка. Он повесил ее рядом с насосом, потуже затянул саронг вокруг худых бедер, присев под насосом, нажал костлявой рукой на ручку, и на него хлынула коричневая вода – благословение реки. Его кожа стала провисать под тяжестью воды, как плоть у бритой кошки. Он открыл рот и стал пить воду, содержащую песок, чистить зубы пальцем, размышляя о том, какую гадость он сейчас глотает. Но это не имело значения. Он верил в удачу. Больше у него ничего не осталось.
Дети наблюдали, как он моет свое старое тело, пока их матери копались в шкурках манго «ПурКалории» и кожуре тамаринда, надеясь найти там кусочки фруктов, не тронутых цибискозом-111 шестой мутации… или седьмой. Или же восьмой мутации? Было время, когда он помнил наизусть все виды биоинженерной чумы, которая поражала растения. Знал, какие из них погибнут и будет ли подвержен гниению следующий урожай. И получал доход от своих знаний, наполняя корабли правильными семенами и другой важной продукцией. Но все это осталось в прошлом.
Трясущимися руками Трэн открыл сумку и вытащил одежду. Из-за чего у него так дрожат руки – от старости или возбуждения? Чистая одежда. Хорошая. Белый льняной костюм богатого человека.
Прежде она ему не принадлежала, но потом стала его собственностью, и Трэн о ней заботился. Он берег ее именно для подобного случая, даже в те моменты, когда ему ужасно хотелось продать ее за наличные или начать носить, когда остальная его одежда превратилась в тряпье. Он натянул брюки на костлявые конечности, сбросив сандалии и балансируя на одной ноге, и начал застегивать рубашку, заставляя свои пальцы торопиться, когда голос у него в голове напомнил, что время уходит.
– Продаешь одежду? Собираешься прогуляться в ней, чтобы кто-то, у кого еще есть мясо на костях, ее купил?
Трэн поднял глаза, хотя вполне мог обойтись без этого; он узнал голос – и все же отвернулся, потому что ничего не мог с собой поделать. Когда-то он был тигром. А теперь стал маленькой напуганной мышкой, которая дрожит при малейших признаках опасности. А вот и она: Ма. Стоит перед ним и сияет. Толстый и довольный жизнью. Сильный и полный энергии, словно волк.
Ма усмехнулся:
– Ты похож на проволочный манекен в «Палаван Плаза».
– Не знаю, у меня нет денег на покупки там. – Трэн продолжал одеваться.
– Эта одежда вполне могла быть куплена в «Палаване». Как ты ее получил?
Трэн не ответил.
– Кого ты хочешь обмануть? Костюм предназначен для человека, который в тысячу раз больше тебя.
– Не всем повезло быть толстыми и удачливыми. – Голос Трэна превратился в шепот. Неужели это навсегда? Неужели он всякий раз начинает дрожать, как старая колымага, и вздыхать при любой угрозе? Нет, не может быть. Однако сейчас ему было трудно вспомнить, как должен звучать голос тигра. Он заговорил снова, стараясь взять себя в руки: – Мы не столь удачливы, как Ма Пинг, который живет на верхних этажах вместе с самим Навозным царем. – Его слова все еще звучали, точно сорняки, припадающие к бетону.
– Удачливы? – Ма рассмеялся. Такой молодой. Такой довольный собой. – Я заслужил свою судьбу. Разве не ты мне всегда так говорил? Что удача не имеет ни малейшего отношения к успеху? И каждый человек сам ее создает? – Он снова рассмеялся. – Взгляни на себя!
Трэн скрипнул зубами.
– Поражение потерпели люди много лучше тебя. – И вновь у него получился лишь жалкий шепот. – И лучшие люди, чем ты, сейчас на подъеме.
Пальцы Ма метнулись к запястью, принялись поглаживать наручные часы, великолепный древний хронограф, украшенный золотом и бриллиантами, – «Ролекс». Вещь из других времен и других мест. Из другого мира. Трэн уставился на часы, словно загипнотизированный змеей, не в силах отвести от них взгляд.
Ма лениво улыбнулся:
– Нравятся? Я нашел их в антикварном магазине рядом с буддийским монастырем Раджапрадит. Они показались мне знакомыми.
Трэн почувствовал, как его охватывает гнев, собрался было что-то ответить, но тряхнул головой и промолчал. Время безвозвратно истекало. Он застегнул последние пуговицы, надел пиджак и провел пальцами по остаткам прямых седых волос, жалея, что у него нет расчески… Состроил гримасу: глупое желание, одежды вполне достаточно. Ее должно хватить!
Ма рассмеялся.
– Ты выглядишь как знаменитость.
«Не обращай на него внимания!» – раздался голос в сознании Трэна, который вытащил последние баты из сумки – деньги, сэкономленные, когда спал на темных лестницах, из-за чего теперь опаздывал, – и рассовал их по карманам.
– Похоже, ты торопишься. У тебя назначена встреча?
Трэн решительно зашагал прочь, стараясь не вздрогнуть, когда протискивался мимо мощного тела Ма.
Ма со смехом крикнул ему вслед:
– Куда ты направляешься, мистер Знаменитость? Мистер Три выгодные возможности. Быть может, у тебя есть сведения, которыми ты готов поделиться с остальными?
На его крик начали оборачиваться другие: голодные лица желтобилетников, голодные рты. Вокруг, насколько Трэн мог видеть, стояли одни желтобилетники, и все смотрели на него. Те, кто случайно уцелел. Мужчины. Женщины. Дети. Они узнали его. Вспомнили историю. Новое одеяние и разоблачающий крик высветили его будто прожектором, и насмешливые вопли толпы обрушились на него муссонным ливнем.
– Вэй! Мистер Три выгодные возможности! Чудесная рубашка!
– Хочешь покурить, мистер Знаменитость?
– Куда ты так торопишься, да еще в таком парадном виде?
– Собрался жениться?
– Есть работа?
– Мистер Знаменитость! У тебя есть для меня работа?
– Куда собрался? Может быть, нам всем надо последовать за Старым Многонациональным?
Шею Трэна покалывало, он трясся от страха. Даже если они увяжутся за ним, то будет уже слишком поздно, и они не сумеют воспользоваться преимуществом. Впервые за последние полгода умения и знания были на его стороне. Теперь пришло время его единственного шанса.

Он бежал рысцой через утреннюю толчею Бангкока в окружении велосипедистов, велорикш и скутеров с пружинными двигателями, проносившихся мимо. Тело заливал пот, пропитывая хорошую рубашку, даже пиджак промок. Трэн снял его и перебросил через руку. Седые волосы липли к влажному лысому яйцеобразному черепу, покрытому коричневыми старческими пятнами. Через каждый квартал он переходил на шаг, чтобы унять дыхание, у него разболелись щиколотки, в груди что-то хрипело, старое сердце отчаянно колотилось.
Следовало бы потратить бат на велорикшу, но он не сумел заставить себя расстаться с деньгами. Он опаздывал. Возможно, уже непоправимо опоздал? А если так, то лишний бат будет потрачен напрасно, и сегодня вечером ему придется голодать. С другой стороны, какой толк от костюма, пропитанного потом?
Одежда создает человека, говорил он своим сыновьям; первое впечатление является самым главным. Удачный старт определяет успех. Конечно, ты можешь завоевать доверие своими умениями и знаниями, но люди в первую очередь животные, так что нужно хорошо выглядеть и хорошо пахнуть. Необходимо удовлетворить их основные чувства. И тогда они будут к тебе расположены и сделают выгодное предложение.
Ведь именно по этой причине он сумел побить Второго сына, когда тот явился домой с татуировкой красного тигра на плече, словно заделался гангстером-калорийщиком. Разве не для этого он заплатил дантисту, чтобы тот обработал зубы его дочерей окультуренным бамбуком и специальными скобками из Сингапура, сделав их прямыми, как бритвы?
И разве не по этой причине «зеленые повязки» в Малайе ненавидят нас, китайцев? Из-за того, что мы так хорошо выглядим? Потому что производим впечатление богатых людей? Потому что правильно говорим и напряженно работаем, тогда как они ленивы, а мы ежедневно исходим трудовым потом?
Трэн смотрел, как мимо проехали несколько скутеров тайско-китайского производства. Замечательные быстрые устройства – мощные мегаджоульные пружины и маховые колеса, педали и фрикционные тормоза для обратного сбора кинетической энергии. И всеми фабриками, которые их производили, на сто процентов владели китайцы Чаочжоу. Однако в сточных канавах этой страны не течет кровь китайцев Чаочжоу. Этих китайцев любят, хотя они приехали в Тайское королевство как фаранги.
Если бы мы ассимилировались в Малайе, как выходцы из Чаочжоу, разве терзал бы нас теперь голод?
Эта мысль заставила Трэна покачать головой. Невозможно. Его клан должен был бы принять ислам и отправить всех предков в ад. Разве такое возможно? Может быть, такова карма его народа, которому суждена погибель. Стоять, горделиво расправив плечи, и несколько недолгих лет управлять городами Пинанг и Малакка и всем западным побережьем Малайского полуострова, а потом умереть.
Одежда создает человека. Или убивает его. Наконец Трэн это понял. Белый, сшитый на заказ костюм от Братьев Хван – это лишь мишень. Даже антикварный золотой механизм у тебя на запястье ничто… разве только приманка. Трэн спросил себя, не лежат ли превосходные зубы его сыновей в пепле «Трех выгодных возможностей», а их замечательные часы привлекают внимание акул и крабов в трюмах разрушенных, когда-то быстроходных кораблей?
Ему следовало знать, предвидеть заранее, что кровавые секты и национализм начнут стремительно набирать силу. Как и тот человек в отлично сшитой одежде, за которым он следовал пару месяцев назад, должен был понимать, что костюм еще не защита. Человек в хорошей одежде и к тому же желтобилетник – всего лишь кровавая наживка для комодского варана. Что ж, болван хотя бы не испачкал кровью костюм, когда белые кители с ним закончили. Он не умел выживать. Он забыл, что перестал быть знаменитостью.
Но Трэн учился. Однажды он постиг тайны течений и карту моря, рынок и биоинженерную чуму, максимизацию доходов и учение Школы драконовых ворот, теперь же перенимал навыки чеширов, умевших мгновенно исчезать из виду и скрываться от врагов при первых признаках опасности. Он учился у ворон и коршунов, которые процветают, питаясь отбросами. Вот кому следовало подражать! Он должен избавиться от привычек тигра. Тигры сейчас остались только в зоопарках. На них идет постоянная охота. Но маленькие зверюшки имеют шанс добраться до плоти и сбежать с последним костюмом от Братьев Хван, пересекшим границу Малайи. Теперь знаменитый клан Хван мертв, а все их творения сгорели, остались лишь воспоминания и антикварные вещи, да еще старик, живущий отбросами, который понимает важность приличного внешнего вида.
Мимо проехал порожний велорикша, оглянулся на Трэна и вопросительно вскинул бровь, привлеченный костюмом от Братьев Хван, болтающимся на худосочном теле Трэна. Он неуверенно поднял руку, и велорикша притормозил.
Стоит ли рискнуть и потратить последние резервы?
Бывали времена, когда он посылал корабли своего флота через океан в Ченнаи с вонючим грузом дурианов, потому что догадался: индийцы не успели высадить семена, способные сопротивляться новым видам пузырчатой ржи. Времена, когда он покупал черный чай и сандаловое дерево у речников в надежде, что сумеет удачно продать их на юге. Теперь же он не мог решить, идти пешком или ехать. Каким жалким человеком он стал! Иногда ему начинало казаться, что он лишь голодный дух, застрявший между мирами и неспособный хоть как-то выбраться из этой ловушки.
Велорикша медленно катил вперед по инерции, мерцая синим свитером в лучах тропического солнца, и ждал, когда Трэн примет решение. Трэн махнул рукой, показывая, чтобы велорикша ехал дальше. Тот привстал на педалях и умчался вперед.
Паника овладела Трэном, он снова поднял руку и устремился вслед за рикшей.
– Подожди…
Но вместо крика с его губ сорвался лишь жалкий шепот.
Рикша уже влился в общий поток и затерялся среди других велосипедистов и огромных мегадонтов. Трэн опустил руку, радуясь, что рикша не услышал его и решение потратить последние баты не принято.
Вокруг все спешили по своим делам. Сотни детишек в матросской форме входили в школьные ворота. Монахи в оранжево-желтых одеяниях прогуливались под широкими черными зонтиками. Мужчина в конической бамбуковой шапке наблюдал за Трэном и что-то шептал своему приятелю. Оба внимательно на него смотрели, и по спине Трэна пробежал холодок страха.
Их полно вокруг, точно как в Малакке. Мысленно он называл их чужеземцами, фарангами. Однако чужеземцем являлся он сам. Он был здесь чужеродным телом, и они это знали. Женщины, которые развешивали саронги на своих балконах, и лениво рассевшиеся босоногие мужчины, пьющие сладкий кофе. Продавцы рыбы и карри. Они видели его насквозь, и Трэн изо всех сил сдерживал свой ужас.
«Бангкок не Малакка, – сказал он себе. – Бангкок не Пинанг. У нас нет жен, золотых часов с бриллиантами и флота, который можно украсть. Спросите змееголовов, бросивших меня на границе, в джунглях, полных пиявок. Они получили все мое состояние. У меня теперь ничего нет. Я не тигр. Я в безопасности».
На несколько секунд ему даже удалось в это поверить. Но тут мальчишка с ржавым мачете отсек верхушку кокоса и с улыбкой предложил его Трэну, и тот собрал всю свою выдержку, чтобы с воплем не броситься наутек.
Бангкок не Малакка. Они не станут сжигать твои склады или резать клерков на куски, чтобы использовать в качестве наживки для акул. Он стер пот с лица. Быть может, ему не следовало сразу надевать костюм – он слишком привлекает ненужное внимание. Слишком многие на него смотрят. Лучше потускнеть, как это делает чешир, и шагать по городу в лохмотьях, чем разгуливать красуясь, точно павлин.
Постепенно на смену бульварам с пальмами пришли пустоши новых кварталов, где жили иностранцы. Трэн поспешил к реке, все дальше углубляясь в фабричную империю белых фарангов.
Гвейло, йанг, гуизи, фаранг. Так много разных слов для потеющих обезьян с прозрачной кожей. Два поколения назад, когда нефть закончилась и фабрики гвейло закрылись, все решили, что они уйдут навсегда. Но они вернулись. Чудовища прошлого явились с новыми игрушками и новыми технологиями. Кошмары, которыми пугала Трэна мать, наводнили азиатское побережье. Воистину демоны; они никогда не умирают.
И он должен их боготворить: компании, подобные «Агрогене» и «ПурКалориям» с монополией на рис «ю-текс» и пшеницу «тоталнутриент»; кровные братья биоинженеров, создавших чеширов в память старой книги и выпустивших в мир невозбранно плодиться и размножаться; спонсоры полиции интеллектуальной собственности, которые поднимались на борт его кораблей, чтобы отыскать нарушение НЗ, и охотились, точно волки, на незаконные калории и измененное зерно, словно созданных ими болезней недостаточно, чтобы поддерживать высокие доходы…
Впереди Трэн увидел толпу и нахмурился, побежал было, но заставил себя перейти на шаг, решив поберечь калории. Перед фабрикой чужеземных дьяволов Братьев Теннисон выстроилась очередь. Она тянулась почти на ли, огибала угол, миновала кованые железные ворота с логотипом «Исследовательской корпорации Сукумвит», выпускавшей велосипеды и детали к ним, мимо сплетенных драконов «ПурКалории Восточная Азия» и «Мисимото и К°», японской гидрогазодинамической компании, некогда предоставившей Трэну чертежи его кораблей.
Говорят, в «Мисимото» полно заводных иностранных рабочих. Незаконные тела, прошедшие генную обработку, которые двигаются и говорят как-то дергано и отнимают рис у настоящих, живых людей. Существа с восемью руками, как у индийских божеств, с глазами величиной с блюдце, способные различать предметы лишь на расстоянии нескольких футов, но фиксирующие все вокруг с невероятной точностью. Впрочем, никто в точности не знал, что происходит внутри, и если белые кители министерства окружающей среды что-то и знают, то хитрые японцы хорошо им платят, чтобы они не замечали преступлений против биологии и религии. Пожалуй, это единственное утверждение, не вызывающее разногласий у доброго буддиста, у доброго мусульманина и даже у фарангов христиан: у пружинщика нет души.
Когда много лет назад Трэн покупал корабли у «Мисимото», ему было все равно. Теперь же он спрашивал себя: быть может, за этими высокими воротами работают чудовищные пружинщики, а желтобилетникам остается лишь стоять с протянутой рукой?
Трэн пошел вдоль очереди. Полицейские с дубинками и пружинными пистолетами следили за порядком и шутили о фарангах, которые хотят работать на фарангов. Безжалостная жара обрушивалась на людей, стоявших в очереди перед воротами.
– Ха! В этом костюме ты похож на красивую птичку.
Трэн остановился, увидев Ли Шен, Ху Лаоши и Лао Ксиа, которые вместе стояли в очереди. Трое таких же жалких стариков, как он сам. Ху приглашающе взмахнул только что свернутой сигаретой, предлагая ему присоединиться. Трэн едва не затрясся, увидев табак, но заставил себя отказаться. Ху трижды повторил свое предложение, и только после этого Трэн позволил себе принять его, благодарный за искренность Ху. Интересно, где он нашел такое богатство? Впрочем, у Ху оставалось немного больше сил, чем у всех остальных. С тележкой можно неплохо заработать, если действовать так же проворно, как Ху.
Трэн стер пот со лба.
– Много же нынче претендентов.
Все рассмеялись, видя его уныние.
Ху зажег сигарету для Трэна.
– Думал, лишь тебе одному известен секрет?
Трэн пожал плечами, глубоко затянулся и передал сигарету Лао Ксиа.
– Слух. Картофельный бог сказал, что сын его старшего брата получил повышение. Я подумал, что здесь могло освободиться место, оставленное его племянником.
Ху усмехнулся:
– Да, у меня тот же источник. Он будет богатым. Да. Под его началом пятнадцать клерков. Я рассчитывал, что смогу стать одним из пятнадцати.
– И слух оказался верным, – добавил Лао Ксиа. – Кстати, повысили не только племянника Картофельного бога.
Он инстинктивно поскреб в затылке – так собаки сражаются с блохами. Бахрома фагана пометила сгибы его локтей и выглядывала из-за потных ушей там, где заканчивались волосы. Иногда он шутил на эту тему: немного денег, и все можно поправить. Хорошая шутка. Но сегодня он чесался, и кожа за ушами растрескалась и покраснела. Он заметил, что привлекает внимание, и резко опустил руку. Затем Лао Ксиа передал сигарету Ли Шену.
– Сколько всего вакансий? – спросил Трэн.
– Три. Им нужны три клерка.
Трэн состроил гримасу:
– Мое счастливое число.
Ли Шен посмотрел на очередь через толстые стекла очков.
– Нас слишком много, даже если бы твоим счастливым числом были три пятерки.
Лао Ксиа рассмеялся:
– Нас четверо, и это уже слишком много. – Он постучал по плечу стоявшего перед ним мужчины. – Дядя, кем ты был раньше?
Незнакомец удивленно обернулся. Когда-то он был видным мужчиной, но пиджак, выдающий кабинетного работника, и превосходные кожаные туфли почернели от угля.
– Я преподавал физику.
Лао Ксиа кивнул.
– Вот видишь? Мы все слишком квалифицированные для такого места. Я руководил работами на каучуковой плантации. У нашего собственного профессора имеются степени по гидродинамике и проектированию. Ху был превосходным врачом. Да еще наш друг из «Трех выгодных возможностей». Ни малейшего отношения к торговым компаниям, скорее многонациональные корпорации. – Он прищурился, словно пробуя слова на вкус. – Многонациональные.
Странные, могущественные, соблазнительные звуки.
Трэн смущенно потупился.
– Ты слишком добр.
– Фанг пай. – Ху затянулся сигаретой. – Ты был самым богатым из всех нас. А теперь мы здесь, старики, пытающиеся получить работу, предназначенную для молодых. Любой из нас имеет слишком высокую квалификацию.
В разговор вмешался мужчина, стоявший сзади:
– А я был членом исполнительного совета «Стэндард энд коммерс».
Лао Ксиа скорчил гримасу.
– Кого это интересует, придурок? Теперь ты никто.
Оскорбленный адвокат отвернулся. Лао Ксиа усмехнулся, сделал глубокую затяжку и снова передал сигарету Трэну. Ху толкнул его локтем, когда он собирался затянуться.
– Смотри! А вот и старина Ма.
Трэн оглянулся, одновременно затягиваясь сигаретой. На мгновение ему показалось, что Ма за ним следил, но нет, это было простым совпадением. Они находились в районе, где располагались фабрики фарангов. Ма работает на иноземных дьяволов, ведет их бухгалтерские книги. Компания, производящая пружины. «Спринглайф». Да, точно, «Спринглайф». Так что появление здесь Ма вполне естественно, он всего лишь приехал на работу, развалившись на сиденье за спиной потеющего велорикшы.
– Ма Пинг, – сказал Ли Шен. – Я слышал, он теперь живет на верхнем этаже. Вместе с самим Навозным царем.
Трэн нахмурился.
– Однажды я уволил его. Десять тысяч лет назад. Лентяй и вор.
– Он такой толстый.
– Я видел его жену, – сказал Ху. – И сыновей. Оба невероятно жирные. Они каждый день едят мясо. Парни толще любых толстяков. Трещат от протеинов «ю-текса».
– Ты преувеличиваешь.
– Толще нас.
Лао Ксиа почесал ребра.
– Бамбук толще тебя.
Трэн смотрел, как Ма Пинг открывает дверь фабрики и скрывается за ней. Прошлое остается в прошлом. Зацикливаться на прошлом – безумие. Там ничего не осталось. Нет больше ручных часов, любовниц, трубок с опиумом и нефритовых статуэток Гуаньинь, дарующей милосердие. Нет красивых кораблей, несущих в своих трюмах целые состояния. Он покачал головой и предложил почти докуренную сигарету Ху, чтобы тот взял остаток табака. Да, в прошлом для него ничего не осталось. Ма тоже в прошлом. И торговая компания «Три выгодные возможности». И чем скорее он это осознает, тем быстрее выберется из ужасной дыры.
Откуда-то сзади выкрикнули:
– Эй, лысый! Ты влез без очереди! Становись в конец! Как все мы!
– Становись в очередь? – крикнул в ответ Лао Ксиа. – Не будь дураком! – Он указал вперед. – Посмотри, сколько сотен людей впереди! Не имеет значения, где он стоит.
Однако другие начали присоединяться к его воплям:
– Становись на свое место! Пай дуй! Пай дуй!
Волнения усиливались, и полицейские двинулись вдоль очереди, небрежно помахивая дубинками. Они не были белыми кителями, но особой любви к желтобилетникам не испытывали.
Трэн старался успокоить толпу:
– Конечно, конечно, я встану в очередь. Это не имеет значения.
Он попрощался и направился вдоль извивающейся змеи желтобилетников, пытаясь разыскать ее конец.
Безработных отпустили задолго до того, как он туда добрался.

Ночь, время копаться в отбросах. Ночь голода. Трэн охотился в темных переулках, избегая вертикальных жарких башен. Чеширы шипели и разбегались в разные стороны, свет метановых ламп мерцал и гас, город погружался во тьму. Трэна спеленала горячая бархатная темнота, полная вони гниющих фруктов, тяжелый влажный воздух давил на плечи. Неподвижный знойный мрак. Пустые рыночные стойки. На углу лицедеи исполняют стилизованные кадансы историй о Раване. По проспекту бредут домой сменные мегадонты, словно серые горы, их массивные тени следуют за золотым сиянием оторочки одежд погонщиков.
В переулках дети с блестящими серебряными ножами охотились за неосторожными желтобилетниками и пьяными тайцами, но Трэн знал, чего от них ждать. Еще год назад он бы их не заметил, но сейчас обладал параноидальным даром выживания. Эти существа не страшнее акул: их поведение несложно предсказать, и от них легко ускользнуть. Нет, не дикие охотники заставляли Трэна сжиматься от страха. Больше всего он боялся хамелеонов, обычных людей, работающих в магазинах, так мило с тобой здоровающихся – и без всякого предупреждения устраивающих скандал.
Он копался в горах мусора, гонял чеширов, пытался опередить их в поисках пищи. Трэн сожалел, что ему не хватает проворства, чтобы поймать и прикончить одного из этих почти невидимых потомков кошачьих. Он поднимал брошенные манго, внимательно изучал их своими старыми глазами, подносил поближе и отодвигал, нюхал, ощущал вонь пузырчатой ржи и отбрасывал в сторону, увидев красные крапинки внутренностей. Некоторые пахли неплохо, но даже вороны ими брезговали. Эти птицы охотно клевали гниющие трупы, но отказывались от пузырчатой ржи.
Дальше по улице слуги Навозного царя собирали в мешки помет животных, скопившийся за день, и закидывали их на трехколесные платформы: урожай ночи. Они с подозрением поглядывали в его сторону, а Трэн отводил глаза и брел дальше. В любом случае ему было нечего приготовить на украденном огне горящего помета, и он не мог его продать на черном рынке – монополия Навозного царя была нерушимой. Интересно, каково быть членом союза собирателей дерьма и знать, что твое выживание гарантировано наполнением машин для приготовления компоста на метановых утилизационных фабриках Бангкока? Но это опиумный сон; ни один желтобилетник никогда не попадет в закрытый клуб.
Трэн поднял очередное манго и замер, низко наклонясь и прищурившись. Затем оттолкнул в сторону плакат с жалобами на министерство торговли и листовки с призывами построить новый речной храм с золотым куполом, отбросил гнилую банановую кожуру и принялся все глубже зарываться в мусор. В самом низу он обнаружил испачканный и разорванный, но все еще читаемый обрывок объявления, которое, вероятно, висело на площади: … огистика. Корабельные перевозки. Торгов… И за словами великолепный силуэт «Вечерней звезды»: часть логотипа «Трех выгодных возможностей», три-клипер, подгоняемый ветром, быстрый и стройный, точно акула: высокотехнологичный образец полимеров пальмового масла, под парусами белыми и надежными, как крылья чайки.
Трэна наполнила печаль, и он отвернулся, словно раскопал могилу и обнаружил, что в ней лежит он сам. Его гордость. И слепота. Из тех давних времен, когда он думал, будто способен конкурировать с чужеземными демонами и сделаться корабельным магнатом. Ли Ка Шинг или возрожденный Ричард Куок для новой Экспансии. Возродим гордость китайцев Наньяна, торговлю и перевозки! А здесь, как пощечина, лежит обрывок его эго, похороненный среди гнили, пузырчатой ржи и мочи чеширов.
Он пошарил вокруг в поисках других обрывков рекламного плаката, размышляя, звонит ли кто-нибудь по прежнему номеру телефона, работает ли его секретарша на нового хозяина, возможно, малайца с безупречными происхождением и религией… Бороздят ли немногие оставшиеся корабли моря, посещают ли острова архипелага? Он заставил себя прекратить поиски. Даже будь у него деньги, он не стал бы звонить по знакомому номеру. Нет смысла понапрасну тратить калории. Он не сможет повторно перенести потерю.
Трэн выпрямился, распугав чеширов, подобравшихся совсем близко. На этом рынке ничего нет, кроме кожуры и несобранного помета. Он снова зря потратил свои калории. Съели даже тараканов и жуков. Ищи он хоть всю ночь напролет, все равно ничего не найдет. Слишком многие здесь побывали и рылись среди этих костей.

Он трижды прятался от белых кителей, когда пробирался домой, трижды нырял в темноту, а они с важным видом проходили мимо. Он же сидел, неподвижно скорчившись, проклиная свой белый костюм, который так хорошо заметен в темноте. В третий раз по его венам пробежал горячий суеверный страх. Казалось, его одежда богатого человека привлекала патрули министерства окружающей среды – похоже, они жаждали его смерти. Черные дубинки мелькали всего лишь в дюймах от его лица. Пружинные пистолеты сияли серебристым светом в темноте. Охотники находились так близко, что он мог бы сосчитать жуткие диски с острыми лезвиями в их джутовых патронташах. Белый китель остановился, чтобы помочиться в переулке, где прятался Трэн, и не заметил старика только из-за того, что его напарник захотел проверить лицензию у собирателей дерьма.
Всякий раз Трэн сдерживал паническое желание сорвать с себя богатую одежду и погрузиться в спасительную анонимность. Он не сомневался, что рано или поздно белые кители его поймают. Но сначала они поднимут свои черные дубинки и превратят его китайский череп в мешанину крови и костей. Лучше бегать голым в жаркой ночи, чем разгуливать, точно павлин, и умереть. И все же он не мог бросить проклятый костюм. Было ли это гордостью или глупостью, но он его сохранил, хотя элегантный покрой наполнял его безудержным страхом.
К тому времени, когда Трэн добрался до дома, погасли даже газовые фонари на Сукумвит-роуд и Рама IV. Возле башни Навозного царя на уличных лотках все еще что-то жарили на сковородках для тех немногих рабочих, что имели ночную работу и пропуска. На столах горели свечи из свиного сала. Лапша с шипением плюхалась в кипяток. Мимо проходили белые кители, внимательно следившие за желтобилетниками, чтобы убедиться, что никто из них не спит на открытом воздухе, оскверняя тротуары храпом.
Наконец Трэн оказался в зоне защиты башен, на безопасной территории Навозного царя, вплотную приблизился к дверям и пелене жара, исходящего от высотного дома. Интересно, как высоко он вынужден будет сегодня забраться, чтобы найти место для ночлега на лестнице?
– Ты не сумел найти работу, так?
Трэн вздрогнул, услышав знакомый голос. Ма Пинг сидел за стоявшим на тротуаре столом с бутылкой виски «Меконг» в руке. Его лицо раскраснелось от алкоголя и пылало так же ярко, как красный бумажный фонарь. На столе были расставлены тарелки с остатками еды, которой хватило бы, чтобы накормить пятерых.
Образы Ма роились в сознании Трэна: молодой клерк, которого он однажды выгнал за то, что тот чересчур вольно обращался со счетами. Мужчина, имевший слишком толстого сына, мужчина, рано утром вышедший из дома, умоляющий, чтобы его вновь приняли в «Три выгодные возможности». И вот теперь он разгуливает по Бангкоку с последним сокровищем Трэна на запястье – единственной вещью, не украденной змееголовами. Трэн подумал, что боги поступили жестоко, когда сплели его судьбу с судьбой человека, находившегося когда-то в его подчинении.
Трэну хотелось ответить что-нибудь резкое, однако он лишь прошептал:
– А тебе какое дело?
Ма пожал плечами и налил себе виски.
– Без костюма я бы тебя не заметил. – Он кивнул на пропитанную потом одежду Трэна. – Удачная идея – надеть приличный костюм. Но ты стоял слишком далеко в очереди.
Трэну хотелось уйти, проигнорировать наглого щенка, но остатки еды на тарелках – окунь, рисовая лапша «ю-текс» казались такими близкими, почти доступными… Он почувствовал аромат свинины, и рот наполнился слюной. У него даже заболели десны от мысли, что он будет снова жевать мясо… выдержат ли зубы такую роскошь?
Тут Трэн сообразил, что не сводит глаз с еды, что уже некоторое время стоит, пожирая глазами остатки трапезы Ма, который внимательно на него смотрит. Трэн покраснел и повернулся, собираясь уйти.
– Я купил твои часы не для того, чтобы разозлить тебя, – сказал Ма.
Трэн застыл на месте.
– А для чего?
Пальцы Ма заскользили по золоту и бриллиантам, но в следующее мгновение он опомнился и потянулся к стакану с виски.
– Напоминание. – Ма сделал глоток, поставил стакан между тарелками с тщательной аккуратностью пьяного и смущенно улыбнулся. Его пальцы снова принялись поглаживать часы, но так, словно он пытался делать это незаметно. – Я хотел иметь при себе напоминание, предостерегающее от собственного эго.
Трэн сплюнул.
– Фанг пай.
Ма энергично замотал головой:
– Нет! Я говорю правду. – Он немного помолчал. – Каждый может упасть. Если рухнули «Три возможности», где гарантия, что со мной не произойдет то же самое? Я хотел об этом помнить. – Он сделал еще один глоток. – Ты правильно сделал, когда меня уволил.
Трэн фыркнул.
– Тогда ты так не думал.
– Я был зол. Тогда я не знал, что ты спас мне жизнь. – Ма пожал плечами. – Я бы не покинул Малайю, если бы ты меня не уволил. Я бы не предвидел приближения Казуса. Я бы слишком многое поставил на то, чтобы остаться. – Неожиданно он выпрямил спину и знаком предложил Трэну присоединиться к нему. – Садись, выпей, поешь. Уж это я тебе должен. Ты спас мне жизнь, а я ничем тебя не отблагодарил. Садись.
Трэн отвернулся.
– Я еще не до такой степени себя презираю.
– Ты настолько хочешь сохранить лицо, что не можешь принять чужую еду? Не будь таким упрямым. Мне все равно, даже если ты меня ненавидишь. Просто поешь и проклинай меня потом, когда твой желудок будет полным.
Трэн пытался контролировать свой голод, пытался заставить себя уйти, но не смог. Он знал людей, способных умереть от голода, но отказаться от подачки Ма, однако не был одним из них. Быть может, в другой жизни он бы так и поступил. Но унижения в этой многому научили Трэна, и теперь он знал свое место. У него больше не осталось иллюзий. Он сел. Ма просиял и подтолкнул к нему тарелки с объедками.
«Должно быть, – подумал Трэн, – я сделал нечто ужасное в прошлой жизни, чтобы заслужить такое унижение». Но все же сумел перебороть себя и не наброситься на жирную еду, хватая ее пальцами. Трэн дождался, когда владелец стойки принесет ему палочки для лапши, ложку и вилку для всего остального. Лапша и свинина сами скользнули в рот, он пытался жевать, но едва еда касалась языка, он ее проглатывал. Он ел очень быстро. Наконец Трэн поднял тарелку к губам, чтобы слизнуть остатки. Рыба, мягкий кориандр и горячее масло ласкали его желудок, как благословение.
– Хорошо. Хорошо.
Ма взмахнул рукой, продавец тут же сполоснул стакан для виски и протянул его богатому клиенту.
Острый аромат виски окружал Ма, точно аура, пока он пил. Грудь Трэна сжалась. Он почувствовал, что испачкал подбородок маслом, и понял, что трапеза вышла слишком поспешной. Он вытер рот рукой, глядя, как янтарная жидкость плещется в стакане.
Когда-то Трэн пил коньяк «ХО». Его импортировали собственные корабли Трэна. Невероятно дорогой продукт с учетом доставки. Его производили чужеземные демоны еще до эпохи Свертывания. Призрак утопической истории, возвращенный к жизни новой Экспансией, – тогда Трэн понял, что мир опять становится меньше. С измененными конструкциями корпуса и появлением полимеров его клиперы бороздили океаны всего мира и возвращались в порт с легендарными товарами. А малайские покупатели были счастливы вне зависимости от того, каким богам они поклонялись. Какой доход он тогда получал! Он отбросил эти мысли, когда Ма пододвинул ему стакан и поднял свой, предлагая выпить. Все в прошлом. Все осталось в далеком прошлом.
Они выпили. В желудке Трэна разлилось приятное тепло, окутав чили, рыбу, свинину, горячее масло и лапшу.
– Очень жаль, что у тебя нет работы.
Трэн состроил гримасу:
– Не надо злорадствовать. Жир имеет одно свойство – со временем он уравновешивается. Я познал это на собственном опыте.
Ма махнул рукой:
– Я не злорадствую. Нас слишком много, вот в чем дело. Ты обладаешь квалификацией в десятки тысяч раз более высокой, чем требовалось для данной должности. Кстати, и для моей тоже. – Он глотнул виски и посмотрел через край стакана на Трэна. – Ты помнишь, как назвал меня ленивым тараканом?
Трэн пожал плечами, он не мог отвести взгляд от бутылки с виски.
– Я называл тебя и худшими именами.
Он ждал, когда Ма вновь наполнит стаканы. Интересно, насколько он богат и как далеко зайдет его щедрость? Трэн ненавидел себя за то, что вынужден играть роль нищего перед мальчишкой, которого однажды отказался держать у себя в качестве клерка и который поднялся на недосягаемую высоту по сравнению с самим Трэном… Ма налил ему полный стакан виски, более того, янтарная жидкость пролилась на стол, мерцая в пламени свечей.
Ма закончил разливать виски и посмотрел на лужу на столе.
– Истинно мир перевернулся. Молодые командуют стариками. Малайцы отовсюду вытесняют китайцев. Чужеземные демоны возвращаются на наши берега, точно раздутая рыба после эпидемии ку-шуи. – Ма улыбнулся. – Тебе нужно держать уши открытыми и следить за возникающими возможностями. И не вести себя, как те старики в очереди, которые рассчитывают получить тяжелую работу. Найди новую нишу! Я поступил именно так. Вот почему я получил свое место.
Трэн хмыкнул:
– Время благоприятствовало тебе. – Он почувствовал себя лучше, набитый желудок придал смелости, да и алкоголь заставил его раскраснеться. – В любом случае заноситься не следует. Ты все еще пахнешь материнским молоком и, если тебя интересует мое мнение, продолжаешь жить в башне Навозного царя. Ты всего лишь повелитель желтобилетников. А что это означает на деле? Пока ты сумел взобраться до моих щиколоток, мистер Большое Имя.
Глаза Ма широко раскрылись, и он рассмеялся:
– Да, конечно. Возможно, когда-нибудь я добьюсь большего. Но я стараюсь учиться у тебя. – Он слегка улыбнулся и кивнул дряхлому Трэну. – Во всем, за исключением твоих последних слов.
– Это правда, что наверху работает вентилятор? И что там прохладно?
Ма посмотрел на громаду высотки.
– Правда. Люди с калориями знают, как их потратить. И они поднимают для нас воду наверх, а мужчины играют роль балласта в лифте – вверх и вниз целый день, выполняя поручения Навозного царя. – Он рассмеялся и налил еще виски, жестом приглашая Трэна присоединиться. – Но ты совершенно прав. На самом деле все это – ничто. Паршивое место. Впрочем, это не имеет значения. Завтра моя семья переезжает. Мы получили разрешение на жительство. Завтра, когда мне снова заплатят, мы уедем отсюда. Нам больше не нужны желтые карты. Не нужно будет платить лакеям Навозного царя. Нет проблем с белыми кителями – все обговорено с министерством окружающей среды. Мы отдадим желтые карточки и станем тайцами. Иммигрантами. И не будем считаться инвазивным видом. – Он поднял свой стакан. – Вот почему я сегодня праздную.
Трэн нахмурился:
– Должно быть, ты доволен. – Он допил виски и со стуком поставил стакан на стол. – Только не забывай, что любой гвоздь следует забивать до конца.
Ма тряхнул головой и улыбнулся, от виски его глаза блестели.
– Бангкок не Малакка.
– Малакка не Бали. Они придут с мачете и пружинными пистолетами и наполнят нашими головами сточные канавы, а тела и кровь спустят по реке в Сингапур.
Ма пожал плечами:
– Все это осталось в прошлом. – Он махнул продавцу со сковородкой и заказал еще еды. – Мы должны создать себе дом здесь и сейчас.
– Ты думаешь, у тебя получится? Думаешь, белые кители не прибьют твою шкуру к дверям? Ты не в силах заставить их хорошо к нам относиться. Наша удача от нас отвернулась.
– Удача? И с каких это пор мистер Три Возможности стал суеверным?
Появился заказ Ма – сильно зажаренные крошечные крабы, соленые и горячие от масла, каждый не больше мизинца, которые тут же захрустели на зубах Ма и Трэна. Ма взял следующего краба и раскусил.
– Когда мистер Три Возможности превратился в слабака? Когда ты уволил меня, сказал, что я сам сотворил свою судьбу. А теперь говоришь, что у тебя ее не осталось? – Он сплюнул на тротуар. – Я видел пружинщиков с большим желанием жить, чем у тебя.
– Фанг пай.
– Нет! Это правда! Я знаю одну японскую пружинщицу, которая работает в баре, куда захаживает мой босс. – Ма наклонился вперед. – Она выглядит как настоящая женщина. И делает отвратительные вещи. – Он ухмыльнулся. – Когда ты на нее смотришь, член у тебя делается твердым как камень. Но ты не услышишь ее жалоб. Каждый белый китель в городе готов выложить денежки, чтобы завалить ее на метановом компосте, а она все еще в своем высотном доме, танцует каждый вечер перед зрителями, демонстрирует свое лишенное души тело.
– Это невозможно.
Ма пожал плечами:
– Говори что хочешь, но я ее видел. И она не голодает. Она получает плевки и деньги – и выживает. Ни белые кители, ни эдикты королевства, ни люди, ненавидящие японцев, ни религиозные фанатики не имеют ни малейшего значения; она танцует уже несколько месяцев.
– Но как такое возможно?
– Взятки? Может быть, какой-нибудь уродливый фаранг наслаждается, выкатываясь в ее грязи? Кто знает? Ни одна настоящая девушка не станет делать то, что вытворяет она. Твое сердце готово остановиться. Ты забываешь, что она пружинщица, когда смотришь на нее. – Он рассмеялся и взглянул на Трэна. – Не говори мне об удаче. Во всем королевстве нет такой удачи, которая помогла бы ей не сойти с ума. И мы знаем, что дело не в карме. У нее нет кармы.
Трэн лишь пожал плечами и забросил новую порцию крабов в рот.
Ма усмехнулся:
– Ты знаешь, что я прав. – Он опустошил стакан с виски и ударил им о стол. – Мы сами делаем свою удачу! Сами определяем судьбу. В общественном баре выступает пружинщица, а я получил работу у богатого фаранга, который без моей помощи не может найти собственную задницу! Конечно, я прав! – Он плеснул в стакан еще виски. – Перестань жалеть себя и вылезай из своей норы. Чужеземных дьяволов не тревожит удача или судьба, посмотри, как они сумели к нам вернуться – словно вновь созданный вирус! Их не остановило даже Свертывание. Они будто новое вторжение чеширов. Они сами создают свою удачу! Я даже не уверен, существует ли у них карма. И если глупцы вроде фарангов способны добиться успеха, то мы, китайцы, не можем долго оставаться внизу. Мужчины сами строят свою судьбу, так ты заявил, когда увольнял меня. Ты сказал, что я сам виноват в своих проблемах и должен винить только себя.
Трэн посмотрел на Ма.
– Может быть, я смог бы работать в твоей компании. – Он улыбнулся, стараясь, чтобы Ма не услышал в его словах отчаяния. – Я бы мог делать деньги для твоего ленивого босса.
Ма слегка прикрыл глаза.
– Ну, это сложно. Трудно сказать что-то определенное.
Трэн понимал, что ему следует принять вежливый отказ и замолчать. Но хотя какая-то его часть содрогнулась от отвращения, продолжал:
– Может быть, тебе нужен помощник? Вести бухгалтерские книги? Я знаю язык дьяволов. Я ему научился, когда торговал с ними. Я могу быть полезным.
– Там и для меня работы едва хватает.
– Но если он так глуп, как ты утверждаешь…
– Глуп, да. Но не настолько, чтобы не заметить еще одно тело в офисе. Наши столы стоят почти вплотную. – Он показал жестами, как близко они расположены. – Думаешь, он не заметит худосочного кули, сидящего на корточках рядом с его компьютером?
– Ну тогда на фабрике?
Но Ма уже тряс головой:
– Я бы помог тебе, будь это в моих силах. Но реальной властью обладают союзы мегадонтов, и у фарангов нет доступа к союзам линейных обходчиков. И без обид, никто не поверит, что ты специалист по материаловедению. – Он снова покачал головой. – Нет, это невозможно.
– Любая работа. Я согласен даже дерьмо разгребать.
Но Ма затряс головой еще энергичнее, и Трэн наконец сумел взять под контроль свой язык и прервать словесный понос.
– Не имеет значения, не имеет значения. – Он заставил себя улыбнуться. – Уверен, что мне вскоре подвернется какая-нибудь работа. Меня это не тревожит. – Он взял бутылку виски и снова наполнил стакан Ма, вылив в него остатки, не обращая внимания на протесты Ма.
Трэн поднял свой стакан, чтобы выпить за молодого человека, сумевшего превзойти его во всех отношениях, а потом залпом осушил. Под столом почти невидимый чешир коснулся его костлявых ног, надеясь, что он будет настолько глуп, что уйдет, оставив на столе крошки.

Приближалось утро. Трэн бродил по улицам, пытаясь отыскать завтрак, который он не мог себе позволить. Он брел по рыночным переулкам, пахнущим рыбой, мягким зеленым кориандром и лимонным сорго. Здесь грудами лежали дурианы с кожурой, покрытой красной пузырчатой ржой. Сможет ли он украсть один? Их поверхность испещрили пятна, но внутри они были очень питательными. Сколько пузырчатой ржи может поглотить человек перед тем, как впадет в кому?
– Хочешь? Специальная цена. Пять за пять батов. Хорошо, да?
Эти слова пронзительно выкрикивала беззубая женщина, она улыбалась, показывая голые десны, и все повторяла:
– Пять за пять батов! Хорошо, да?
Она обращалась к нему на китайском, угадав их общие корни, хотя ей посчастливилось родиться в королевстве, а он имел несчастье осесть в Малайе. Китаянка из Чаочжоу, благословенно защищенная своим кланом и королем. Трэн с трудом сдерживал зависть.
– Скорее четыре за четыре. Или жизнь за смерть. Они заражены пузырчатой ржой.
Она недовольно махнула рукой:
– Пять за пять. Они еще хорошие. Лучше, чем хорошие. Их только что собрали. – Она взмахнула сверкающим мачете и разрубила дуриан пополам, продемонстрировав чистую желтую сердцевину. Одуряющий аромат свежего фрукта окутал их обоих. – Смотри! Внутри все чисто. Они безопасны.
– Я могу купить один.
Он не мог себе позволить ни одного фрукта, но не сумел промолчать. Было так приятно, когда его воспринимали в качестве покупателя. Все дело в костюме, сообразил Трэн. Братья Хван подняли его статус в глазах этой женщины. Она бы с ним не заговорила, если бы не костюм.
– Купи больше! Чем больше купишь, тем больше сэкономишь.
Он заставил себя улыбнуться, не зная, как закончить торговлю, которую не следовало начинать.
– Я старый худой человек. Мне не нужно так много.
– Старый и худой? Ешь больше. Стань толстым!
Она выпалила это не задумываясь, и оба рассмеялись. Трэн попытался придумать ответ, который мог поддержать дружеский настрой, но язык ему отказал. Она прочитала в его глазах беспомощность и покачала головой:
– О, дедушка. Для всех наступили трудные времена. Вас появилось слишком много, причем одновременно. Никто не думал, что здесь будет так плохо.
Трэн смущенно опустил голову.
– Я доставляю вам неудобства. Мне пора уйти.
– Подожди. – Она протянула ему половинку дуриана. – Возьми вот.
– Я не могу себе это позволить.
Она сделала нетерпеливый жест.
– Бери. Мне принесет удачу, если я помогу кому-то с моей прежней родины. – Она улыбнулась. – К тому же пузырчатая ржа не позволяет продавать их кому-то другому.
– Вы очень добры, Будда улыбается вам.
Но как только он взял подарок, в глаза снова бросилась огромная груда дурианов за спиной женщины. Они были аккуратно сложены, однако пятна и кровавые рубцы пузырчатой ржи никуда не делись. В точности как груда китайских голов в Малакке: открытые рты его жены и дочерей, мертвые взгляды укоряющих глаз. Он уронил дуриан, ударом ноги отбросил его прочь и принялся отчаянно тереть руки о пиджак, пытаясь избавиться от крови на ладонях.
– Ай, вы все испортите!
Трэн, едва расслышав крик женщины, отшатнулся от расквашенного дуриана, в ужасе глядя на его поверхность. Вывороченные наружу внутренности. Он отчаянно заозирался, понимая, что необходимо убраться подальше от толпы. Уйти от человеческого потока и подступавшего со всех сторон запаха дуриана, от которого к горлу подкатила тошнота. Он прижал руку ко рту и побежал, отталкивая других покупателей, пробиваясь сквозь толпу.
– Куда вы? Вернитесь! Хойлай! – Но слова женщины потонули в шуме.
Трэн пробивался сквозь толпу, расталкивал женщин с хозяйственными сумками, полными белых корней лотоса и пурпурных баклажанов, уворачивался от фермеров и их тарахтящих бамбуковых ручных тележек, протискивался мимо контейнеров с кальмарами и змееголовыми рыбами. Он метался по рынку, как убегающий вор, протискиваясь между людьми, спешил прочь, стараясь оказаться подальше от отсеченных голов своей семьи и соплеменников.
Он бежал все дальше и дальше.
Выскочил на одну из главных улиц города – Кароэн-Кранг-роуд – и окунулся в лучи яркого солнца и взвесь пылевидного помета. Мимо проносились велорикшы. Вокруг высились пальмы и банановые деревья.
Внезапно паника, охватившая Трэна, сошла на нет. Он остановился, уперся ладонями в колени и попытался восстановить дыхание, проклиная собственную тупость. Глупец. Глупец. Если ты не будешь есть, то умрешь. Он выпрямился и хотел было повернуть обратно, но в сознании вновь возникла груда дурианов, и он побрел дальше, борясь с тошнотой. Трэн знал, что не сможет вернуться. Не сможет спокойно смотреть на кровавые груды. Он резко наклонился – живот скрутило, но изо рта потекла лишь слюна.
Он вытер рот рукавом костюма от Братьев Хван, заставил себя выпрямиться и посмотрел на окружавшие его чужеземные лица. Море чужаков, называвших его фарангом, море, в котором он должен научиться плавать. Мысль об этом вызывала у него отвращение. Подумать только, ведь в Малакке, после двадцати поколений его клана, укоренившегося в городе, он был таким же незваным гостем! И история его уважаемого клана являлась лишь сноской в китайской экспансии, которая оказалась столь же преходящей, как ночная прохлада. Его народ был подобен горсти риса, случайно высыпанной на карту мира, а потом сброшенной прочь.

Поздно ночью Трэн разгружал фирменный редсилк «ютекс», приношение Картофельному богу. Удачная работа. Счастливый момент, хотя колени у него стали ватными и возникло ощущение, что скоро они перестанут подчиняться. Замечательная работа, хотя руки у него дрожали из-за необходимости ловить тяжелые мешки, когда их сбрасывали с мегадонтов. Сегодня ночью он получит не только деньги, но и возможность кое-что украсть из собранного урожая. Несмотря на то что картофель редсилк был мелким и его собрали слишком рано, чтобы избежать новой волны плесени скабис – четвертая генетическая мутация за последний год, – он все равно хорош. А то, что он такой крохотный, позволяло рассовывать картофелины по карманам.
Ху присел на корточки над ним, спуская картофель вниз. Могучие мегадонты перебирали ногами, дожидаясь конца разгрузки огромных фургонов, Трэн подхватывал мешки специальными крюками и опускал их на землю. Крюк, зацеп, короткое движение, спуск. Снова, снова и снова.
Он был не одинок в своей работе. Вокруг его лестницы толпились женщины из городских трущоб. Они тянули вверх руки и гладили каждый мешок, который он опускал на землю. Их пальцы ощупывали джутовую ткань мешков в поисках дыр или мелких прорех, рассчитывая получить подарок. Тысячи раз они благоговейно отслеживали пальцами линии швов и отходили в сторону только в те моменты, когда кули поднимали мешки и относили их к Картофельному богу.
После первого часа работы руки Трэна начали сильно дрожать. После трех часов он едва держался на ногах. Он раскачивался на шаткой лесенке, опуская каждый следующий мешок, тихонько стонал и тряс головой, чтобы избавиться от заливавшего глаза пота, и дожидался очередного мешка.
Ху посмотрел на него сверху.
– Ты в порядке?
Трэн бросил усталый взгляд через плечо. Картофельный бог наблюдал, считал мешки, которые относили на склад. Его глаза периодически обращались к фургонам и останавливались на Трэне. У него за спиной, в тени, молча стояли пятьдесят неудачников, и любой из них был более наблюдательным, чем Картофельный бог. Трэн выпрямился и потянулся вверх, чтобы принять следующий мешок, стараясь не думать о следивших за ним людьми. Как вежливо они ждали. Как молчаливо. Как жадно.
– Я в порядке. В полном порядке.
Ху пожал плечами и столкнул следующий мешок с края фургона. Место у Ху было лучше, но Трэн ему не завидовал. Либо один, либо другой должен страдать. А эту работу нашел Ху и потому имел право на лучшее место. Он мог отдыхать перед тем, как столкнуть следующий мешок. Именно Ху позвал на эту работу Трэна – в противном случае сегодня вечером он остался бы без ужина. Все честно.
Трэн взял мешок, опустил его в лес ждущих женских рук, повернул и освободил крюк, сбросив мешок на землю. Его суставы становились все менее послушными, словно могли отказать в любой момент. От жары кружилась голова, но он боялся попросить малейшей отсрочки.
Еще один мешок с картофелем спускался вниз. Женские руки поднялись вверх, словно колышущиеся водоросли, они прикасались к ткани, щупали ее в надежде на счастливый случай. Он не мог их прогнать. Даже если он кричал на женщин, они все равно потом возвращались. Они были подобны чеширам и ничего не могли с собой поделать. Он сбросил мешок вниз и потянулся за следующим.
Когда Трэн захватил крюком очередной мешок, его лестница заскрипела и начала скользить, однако в последний момент зацепилась за край фургона и замерла. Трэн качнулся вместе с мешком, пытаясь сохранить равновесие. Руки тянулись к мешку, хватали его, гладили, тянули.
– Осторожно…
Лестница вновь заскользила, и Трэн рухнул вниз, точно камень. Женщины разбежались в стороны, а он ударился о землю, и колено полыхнуло острой болью. Мешок с картошкой лопнул. Трэн ужаснулся – что скажет Картофельный бог? Но вдруг услышал страшные крики и перекатился на спину. Фургон над ним содрогался и раскачивался, люди отчаянно вопили и разбегались. Мегадонт рванул вперед, и фургон закачался. Бамбуковые лестницы посыпались в разные стороны, ударяясь о тротуар с громким треском. Зверь развернулся, и фургон скользнул мимо Трэна, разбивая лестницы на куски. Он двигался с невероятной скоростью, хотя фургон все еще был сильно нагружен. Огромная пасть мегадонта распахнулась, и он взревел, но крик его был подобен человеческому воплю – в нем слышались страх и паника.
Ему тут же ответили другие мегадонты, и какофония их криков заполнила улицу. Мегадонт встал на задние ноги, его напор и сила были так велики, что постромки мгновенно лопнули, людей отбросило в сторону, и они посыпались на землю, точно цветы с вишневого дерева. Взбешенное животное снова поднялось на дыбы и ударило передними ногами фургон, который рухнул на бок. Фургон чудом не задел Трэна, промчавшись в дюймах от него.
Трэн попытался подняться, но нога его не слушалась. Фургон ударился о стену. Бамбук и тик затрещали и лопнули, фургон начал разваливаться, а мегадонт продолжал топтать его, пытаясь полностью освободиться от ненавистных пут. Трэн отполз в сторону от обломков, подтаскивая за собой бесполезную ногу. Вокруг что-то кричали, отдавали приказы, пытались взять животное под контроль, но Трэн даже не оглядывался. Он сосредоточился на камнях мостовой, прилагая все силы к тому, чтобы убраться в безопасное место. Нога отказывалась подчиняться. Казалось, она его ненавидела.
Наконец ему удалось добраться до спасительной стены, и он сумел встать.
«Я в порядке, – сказал он себе. – Все хорошо». Трэн осторожно ощупал ногу, перенес на нее вес. Она выдержала, и он не испытывал настоящей боли, во всяком случае, пока.
– Мей венти. Мей венти, – прошептал он. – Никаких проблем. Просто трещина. Все в порядке.
Люди и мегадонт продолжали кричать, но Трэн видел лишь свое хрупкое старое колено. Он убрал руку от стены, сделал шаг, пробуя, выдержит ли нога его вес, и повалился наземь, точно кукла из театра теней, у которой вдруг провисли ниточки.
Стиснув зубы, он снова поднялся, оперся о стену и принялся массировать колено, наблюдая за бедламом вокруг. Люди набрасывали веревки на спину орущего мегадонта, и через некоторое время им удалось обездвижить его, для чего потребовалось более двух десятков мужчин.
Рама фургона была сломана, картофель рассыпался, и толстый слой пюре покрывал землю. Женщины ползали на коленях, торопливо шарили руками, дрались за раздавленные клубни, отскребали картофелины от мостовой. Часть их добычи была окрашена в красный цвет, но никто не обращал на это внимания. Они продолжали ползать. Красное пятно медленно расползалось, и вскоре в его центре появились мужские штаны.
Трэн нахмурился, вновь выпрямился и на здоровой ноге запрыгал к разбитому фургону, потом ухватился за сломанную раму и посмотрел вниз. Тело Ху было изувечено и покрыто пометом мегадонта и раздавленным картофелем. Теперь, когда Трэн оказался рядом, он увидел, что ноги сопротивляющегося животного покрыты красной кровью его друга. Кто-то звал врача, но без особой уверенности в голосе – так, старые привычки еще с тех времен, когда они не были желтобилетниками.
Трэн снова попытался перенести вес на колено, но потерпел неудачу. Однако на сей раз он успел ухватиться за бортик фургона и устоять. Он принялся двигать ногой так и сяк, чтобы понять, почему она подворачивается. Колено сгибалось, и он не испытывал сильной боли, но его вес оно не держало. Он попробовал еще раз – с тем же результатом.
После того как мегадонта удалось связать, порядок на месте разгрузки восстановили. Тело Ху оттащили в сторону, и чеширы собрались возле лужи его крови – мерцающие тени в свете метановых фонарей – и около раздавленного картофеля, на котором возникало все больше следов, сходящихся возле отброшенного в сторону тела Ху.
Трэн вздохнул. Так мы все уйдем. Мы умрем. Даже те, что принимают всевозможные снадобья и лекарства от старости, например пользуются высушенным пенисом тигра и поддерживают в себе силу, неизбежно отправятся в путешествие в ад. Он обещал сжечь деньги для Ху, чтобы облегчить его переход в загробную жизнь, но потом опомнился – теперь он уже совсем другой человек. И даже бумажные адские деньги ему недоступны.
Картофельный бог, растрепанный и рассерженный, подошел к Трэну.
– Ты еще можешь работать?
– Могу. – Трэн попытался сделать шаг вперед, но снова пошатнулся и ухватился за борт фургона.
Картофельный бог покачал головой:
– Я заплачу тебе за часы, которые ты отработал. – Он махнул молодому парню, раскрасневшемуся после укрощения мегадонта. – Ты! Ты действовал быстро. Отнеси оставшиеся мешки на склад.
Другие работники уже выстроились в цепочку и поднимали уцелевшие в фургоне мешки. Когда новый работник проходил мимо с мешком, он бросил быстрый взгляд на Трэна, но сразу же отвел глаза, стараясь скрыть облегчение из-за того, что Трэн не может работать.
Картофельный бог удовлетворенно кивнул и зашагал обратно к складу.
– Двойная плата! – крикнул Трэн в спину удаляющегося Картофельного бога. – Заплати мне вдвойне, я потерял из-за тебя ногу!
Менеджер обернулся и с жалостью посмотрел на Трэна, потом перевел взгляд на тело Ху и пожал плечами. Он с легкостью согласился. Ху не потребует компенсации.

Лучше умереть, ничего не чувствуя, чем ощущать каждый дюйм своего несчастного голодного тела. Трэн потратил все полученные за сломанную ногу деньги на бутылку виски «Меконг». Он стар и сломлен. Его род обрывается на нем: сыновья мертвы, рты дочерей давно исчезли. О его предках, живущих в подземном мире, больше некому заботиться, и никто не станет курить для них фимиам и предлагать им сладкий рис.
Как они должны его проклинать!
Он хромал, спотыкался и волок свое тело через знойные ночные улицы, одной рукой сжимая открытую бутылку, а другой опираясь на дверные проемы, стены и фонарные столбы, чтобы устоять на ногах. Иногда его колено слушалось, но временами отказывало полностью. Дюжину раз ему приходилось целовать мостовую.
Трэн сказал себе, что вышел на охоту, чтобы найти хоть какую-то еду. Но Бангкок – город нищих, к тому же по улицам не раз прошлись вороны, чеширы и дети. Если ему действительно повезет, он встретит белые кители, и они отделают его так, что он потеряет сознание, возможно, отправят на встречу с прежним хозяином чудесного белого костюма от Братьев Хван, который сейчас болтался на его высохшем теле. Последняя мысль показалась Трэну особенно привлекательной.
Океан виски плескался в пустом желудке, и ему было тепло и хорошо в первый раз со времен Казуса. Он пил, смеялся и звал белые кители, кричал, что они бумажные тигры, трахающие собак. Он хотел, чтобы они пришли за ним. Произносил слова, которые заставили бы патрульных немедленно его схватить, если бы они их услышали. Однако работники министерства окружающей среды ловили других желтобилетников, и Трэн бродил по зеленым улицам Бангкока в одиночестве.
Ну и ладно. Не имеет значения. Раз он не может найти белые кители, чтобы они сделали свою работу, тогда он пойдет и утопится. Отправится к реке и бросится в ее грязные воды. Мысль о том, что течение отнесет его к океану, показалась Трэну привлекательной. Он закончит свой путь в пучине, как его клиперы. Он глотнул виски, потерял равновесие и снова оказался на земле, проклиная белые кители, «зеленые повязки» и влажные мачете.
Наконец ему удалось доползти до дверного проема, чтобы отдохнуть с чудом уцелевшей бутылкой виски в дрожащей руке. Он прижал ее к груди, как последний кусочек бесценного нефрита, улыбаясь и тихо хихикая – виски уцелело. Он не хотел, чтобы итог его жизни разлетелся вдребезги на камнях мостовой.
Трэн сделал еще глоток. Над головой у него сияли звезды метановых фонарей. Отчаяние имеет цвет мерцающей зелени, почти бордовой в темноте ночи. Раньше зелень подразумевала такие вещи, как кориандр, шелк и нефрит, теперь же означала кровожадных мужчин с повязками патриотов и долгие голодные ночи, проведенные на свалках. Фонари мерцали. Целый город отчаяния.
По противоположной стороне улицы, стараясь держаться в тени, быстро перемещалась какая-то фигурка. Трэн наклонился вперед и прищурился. Сначала он решил, что это белый китель. Но нет, фигурка выглядела слишком испуганной и воровато оглядывалась. Это была женщина. Точнее, девушка. Симпатичное существо с аккуратным макияжем. Соблазнительная девушка, которая двигалась как-то рывками, словно…
Пружинщица!
Трэн усмехнулся, на его лице застыла довольная улыбка при виде противоестественного существа, крадущегося сквозь ночь. Заводная девушка. Пружинщица Ма Пинга. Искусственно созданная плоть.
Она скользила из одной тени в другую, опасаясь белых кителей даже сильнее, чем старый желтобилетник. Бездомный призрак ребенка, вырванный из естественной среды обитания и оказавшийся в городе, который презирал все, что она собой представляла: ее генетическое наследие, тех, кто ее создал, наконец – призрачное отсутствие души. Она бывала здесь каждую ночь, пока он рылся среди выброшенных дынных корок. Да, она была здесь, металась в душном и жарком мраке, пока он ускользал от патрулей. И, несмотря на все, выживала.

Трэн заставил себя выпрямиться, покачнулся, пьяный и ослабевший, и последовал за девушкой, одной рукой сжимая бутылку, другой опираясь о стену, когда его больная нога подламывалась. Какая глупая прихоть, но пружинщица полностью завладела его отуманенным виски воображением. Ему захотелось незаметно последовать за невероятным японским существом, незваной гостьей в чужой стране, еще более презираемой, чем он сам. Возможно, попытаться сорвать поцелуй. Быть может, защитить от ночных опасностей, делая вид, что он не жалкая скелетообразная карикатура на мужчину, а все еще тигр.
Пружинщица кралась по самым темным из переулков, мрак защищал от белых кителей, которые могли схватить ее и уничтожить прежде, чем она успела бы открыть рот. Чеширы мяукали, когда она проходила мимо, ощущая присутствие существа, еще более извращенного, чем они сами. Королевство было до такой степени наводнено болезнями и животными, монстрами, продуктами биоинженерии, что уже не могло за ними уследить. Они могли быть маленькими, как серая бахрома фагана, и огромными, как мегадонты. И пока королевство пыталось к ним адаптироваться, Трэн крался за пружинщицей, и оба были столь же инвазивными, как пузырчатая ржа, и столь же желанными.
Несмотря на резкость движений, девушка держалась совсем неплохо, и Трэн с трудом поспевал за ней. Его колени скрипели, и он стискивал зубы от боли, иногда падал со сдавленным криком, но упорно продолжал идти дальше. А пружинщица быстро ныряла в очередной сгусток темноты, ее дерганая походка показывала каждому, что она не человек, какой бы красивой ни была. Какой бы умной и сильной она ни выглядела, какой бы гладкой ни казалась ее кожа, она оставалась заводной куклой и должна была служить – каждое движение выдавало ее происхождение, каждый неровный шаг.
Наконец, когда Трэн решил, что ноги окончательно отказались ему подчиняться и он не может двигаться дальше, девушка остановилась у черной пасти разваливающегося высотного дома, башни столь же высокой и пришедшей в упадок, как та, где ночевал Трэн, еще одного осколка Экспансии. Откуда-то сверху доносились музыка и смех. В окнах верхнего этажа мелькали тени, озаренные красным светом, Трэн разглядел силуэты танцующих женщин, услышал громкие голоса мужчин и бой барабанов. Пружинщица исчезла внутри.
Каково это – войти в такое место? Без счета тратить баты и смотреть, как женщины танцуют и поют песни плоти… Трэн вдруг пожалел, что отдал последние деньги за виски. Именно здесь ему следовало умереть. В окружении плотских удовольствий, которых он лишился с тех пор, как потерял свою страну и жизнь. Он поджал губы и задумался. Возможно, удастся проникнуть туда обманом. Он все еще одет в костюм от Братьев Хван. Может быть, он похож на джентльмена. Да! Он предпримет такую попытку, и если на его голову обрушится позор отказа, если он снова потеряет лицо, что с того? Очень скоро он будет мертв, а его тело поплывет по реке, чтобы присоединиться к сыновьям.
Трэн начал переходить улицу, но у него подломилось колено, и старик упал. Бутылку ему удалось спасти благодаря удаче, а отнюдь не ловкости, и остатки янтарной жидкости блестели в свете метановых фонарей. Он нахмурился и сел, потом отполз к дверному проему, решив сначала отдохнуть и прикончить виски. Пружинщица будет находиться там долго, ему хватит времени прийти в себя. А вот если он упадет снова, то уже лишится своей выпивки. Он поднес бутылку к губам и оперся усталой головой о стену здания. Ему требовалось немного отдышаться.
Из высотного дома донесся смех, и Трэн проснулся. Из темноты вышел мужчина, пьяный и довольный. За ним появились другие. Они хохотали, подталкивали друг друга и тащили за собой хихикающих женщин. Затем они двинулись в сторону велорикш, дожидавшихся богатых клиентов. Постепенно толпа рассосалась. Трэн наклонил бутылку и, сощурившись на свет фонаря, обнаружил, что она пуста.
Из пасти высотного дома появились еще двое мужчин. Первый – Ма Пинг. Второй – фаранг – мог быть только его боссом. Фаранг поднял руку, подзывая велорикшу, забрался в седло и помахал рукой на прощание. Пинг махнул в ответ, и в метановом свете блеснули золотые с бриллиантами часы. Часы Трэна. Его история. Фамильная реликвия Трэна сверкала в темноте, и он нахмурился, думая о том, как бы он хотел сорвать часы с запястья этого толстяка.
Рикша фаранга заскрипел несмазанной цепью велосипеда, снова послышался пьяный смех, и Ма Пинг остался одиноко стоять посреди улицы. Ма смеялся своим мыслям, очевидно, раздумывая, не вернуться ли в бар, потом снова расхохотался, развернулся и зашагал через улицу в сторону Трэна.
Трэн сжался в тени, он не хотел, чтобы Ма обнаружил его в таком состоянии. Он больше не мог выносить унижений. Скорчившись в дверном проеме, Трэн смотрел, как Ма бредет по улице в поисках рикши. Но все рикши уже разъехались.
Золотые часы Ма вновь сверкнули в метановом свете.
И тут же из темноты материализовались трое мужчин, их кожа цвета красного дерева казалась почти черной в темноте, резко контрастируя с мятой белизной формы. Черные дубинки небрежно вращались на запястьях. Казалось, Ма сперва их не заметил.
Белые кители неспешно подошли к Ма.
– Что-то ты припозднился, – разнесся по пустой улице голос одного из них.
Ма пожал плечами и выдавил из себя натянутую улыбку:
– Ну, сейчас не так уж много времени.
Три белых кителя подошли ближе.
– Поздно для желтобилетника. Тебе следует сидеть дома. После наступления комендантского часа желтобилетникам не стоит рассчитывать на удачу. В особенности тем, кто гуляет с желтым золотом на запястье.
Ма поднял руки, пытаясь защититься.
– Я не желтобилетник!
– Но твой акцент говорит совсем о другом.
Ма засунул руки в карманы и начал там рыться.
– Правда, вы сейчас увидите. Посмотрите сами.
Белый китель подошел еще ближе.
– Разве я сказал, что ты можешь двигаться?
– Мои документы. Посмотрите…
– Вытащи руки из карманов!
– Посмотрите на мои печати!
– Руки!
В воздухе мелькнула черная дубинка. Ма закричал, схватившись за локоть, но на него обрушились новые удары. Ма присел на корточки, пытаясь защититься.
– Нимейд би! – выругался он.
Белые кители рассмеялись.
– А так говорят желтобилетники.
Один из них нанес быстрый удар дубинкой, и Ма с криком упал, сжимая ногу. Белые кители окружили его со всех сторон, один ткнул Ма в лицо, заставив его раскрыться, а потом провел дубинкой по груди, оставляя кровавую линию на рубашке.
– Его одежда лучше, чем у тебя, Тонгчай.
– Наверное, перебрался через границу с задницей, полной нефрита.
Один из них присел на корточки и посмотрел Ма в лицо.
– Это правда? Ты гадишь нефритом?
Ма отчаянно затряс головой, перевернулся на живот и попытался отползти. Изо рта у него потекла черная струйка крови. Одна нога бессильно волочилась сзади. Белый китель последовал за ним, толкнул ногой, разворачивая, и поставил ботинок на лицо поверженного человека. Остальные двое втянули в себя воздух и отошли на шаг. Избить человека – это одно…
– Саттипонг, нет.
Человек по имени Саттипонг обернулся к своим товарищам.
– Он ничто. Желтобилетники хуже пузырчатой ржи. Они являются сюда нищенствовать, расходуют еду, когда нам самим ее не хватает, а теперь еще и это. – Он пнул ногой запястье Ма. – Золото.
Ма застонал и попытался стащить часы с запястья.
– Возьмите. Вот. Пожалуйста! Возьмите…
– Они твои, чтобы отдавать, желтобилетник?
– Нет… не желтобилетник, – выдохнул Ма. – Пожалуйста. Не ваше министерство…
Его руки начали шарить в карманах под презрительным взглядом белого кителя. Он вытащил документы и помахал ими в ночном воздухе.
Саттипонг взял бумаги, посмотрел на них и наклонился к Ма.
– Думаешь, наши соплеменники нас не боятся?
Он швырнул бумаги на землю и молниеносно, словно кобра, начал наносить удары: один, два, три. Он действовал быстро и методично. Ма сжался в комок, пытаясь защититься. Саттипонг отступил назад, тяжело дыша, и махнул рукой своим спутникам.
– Научите его уважению.
Они с сомнением переглянулись, но потом, подбадриваемые Саттипонгом, начали вместе избивать Ма.
Еще несколько человек вышли из бара, но, увидев белую форму, тут же метнулись обратно. Белые кители остались одни. Если рядом и находились чьи-то наблюдающие глаза, они ничем себя не выдали. Наконец Саттипонг удовлетворенно вздохнул, опустился на корточки, снял антикварный «Ролекс» с руки Ма и плюнул ему в лицо, а потом махнул рукой своим соратникам. Они повернулись и зашагали прочь мимо затаившегося в тени Трэна. Тот, кого звали Тонгчай, оглянулся.
– Он может пожаловаться.
Саттипонг покачал головой, внимательно разглядывая «Ролекс».
– Он получил свой урок.
Их шаги смолкли в темноте. Из ночных кубов высотного дома снова начала доноситься музыка. На улице было тихо. Трэн долго смотрел по сторонам, проверяя, нет ли поблизости других охотников. Никакого движения. Казалось, город повернулся спиной к избитому малайскому китайцу, лежавшему на тротуаре. Наконец Трэн выбрался из тени и добрел до Ма Пинга.
Ма заметил его и поднял дрожащую руку.
– Помогите.
Он произнес эти слова на тайском, потом на чужеземном английском, наконец, на малайском, словно вернулся в детство. Тут он, казалось, узнал Трэна, и его глаза широко раскрылись. Он слабо улыбнулся разбитыми губами и заговорил на китайском, торговом языке их братства:
– Что ты здесь делаешь?
Трэн, глядя в разбитое лицо, присел рядом на корточки.
Ма закрыл глаза и попытался улыбнуться:
– Значит, ты мне поверил?
Его глаза опухли, кровь стекала с рассеченного лба.
– Да.
– Похоже, они сломали мне ногу. – Он попытался сесть, застонал и опустился на землю. Ма провел рукой по ребрам и ощупал щиколотку. – Я не могу идти. – Он втянул в себя воздух, коснувшись еще одной сломанной кости. – Ты был прав относительно белых кителей.
– Торчащий гвоздь следует забивать по самую шляпку.
Что-то в голосе Трэна заставило Ма поднять голову и посмотреть ему в лицо.
– Пожалуйста, я ведь тебя накормил! Найди мне рикшу.
Правая рука Ма скользнула к запястью, где еще совсем недавно были часы. Он пытался предложить сделку.
«Это судьба? – спросил себя Трэн. – Или удача? – Он поджал губы и задумался. – Неужели судьба привлекла белые кители с их жуткими черными дубинками? Или удача помогла мне стать свидетелем падения Ма? Быть может, меня и Ма Пинга все еще ждет изменение кармы?»
Трэн смотрел на умоляющего Ма и вспоминал, как много жизней назад он уволил молодого клерка, устроил ему настоящую взбучку и предупредил, чтобы он никогда не возвращался. Но тогда он сам был великим человеком, а теперь стал совсем маленьким – таким же, как клерк, которого вышвырнул много лет назад. Даже, может быть, гораздо меньше клерка. Он завел руки под спину Ма и приподнял его.
– Спасибо тебе, – прошептал Ма. – Спасибо.
Трэн методично обшарил карманы Ма, проверяя баты, которые оставили белые кители. Ма застонал и выругался, когда Трэн неловко его повернул. Трэн пересчитал свою добычу. Мелочь, но для него целое состояние. Он спрятал монеты в карман.
Дыхание с хрипом вырывалось из груди Ма.
– Пожалуйста, найди рикшу. Ничего больше… – Он с трудом выговорил эти слова.
Трэн склонил голову и задумался, его инстинкты спорили друг с другом, потом он вздохнул и покачал головой:
– Человек сам творец своей судьбы – ты ведь говорил мне именно так? – Он натянуто улыбнулся. – Мои собственные надменные слова, повторенные дерзким молодым ртом.
Он снова тряхнул головой, ошеломленный своим прежним непомерным эго, разбил пустую бутылку о мостовую, и во все стороны полетели осколки стекла, сверкнув зеленью в метановом свете.
– Если бы я до сих пор был великим человеком… – Лицо Трэна исказила гримаса. – Но мы оба лишились прежних иллюзий. И я очень об этом сожалею.
Бросив последний взгляд на темную улицу, он вогнал острый край бутылки в горло Ма. Тот дернулся, и кровь хлынула на руку Трэна. Старик тут же отскочил назад, чтобы не испачкать костюм от Братьев Хван. В легких Ма что-то клокотало, он потянулся к горлу, но рука безвольно упала на тротуар. Влажное хриплое дыхание стихло.
Трэн дрожал, его руки отчаянно тряслись. Он видел множество смертей, но сам не являлся их причиной. И вот Ма лежит перед ним, еще один малаец китайского происхождения, который должен винить в происшедшем только себя. Как и в прошлый раз. Трэн с трудом преодолел позыв к рвоте.
Он повернулся и пополз к спасительной темноте переулка, где осторожно поднялся на ноги и проверил больное колено. Казалось, оно готово было ему служить. На улице по-прежнему царила тишина. В ее эпицентре, словно груда мусора, лежало тело Ма – и никакого движения вокруг.
Трэн повернулся и захромал по улице, стараясь держаться рядом со стеной, ему часто приходилось на нее опираться, когда колено начинало отказывать. Так он прошел несколько кварталов, и вскоре метановые фонари стали гаснуть один за другим. Казалось, огромная рука движется вдоль улицы и лишает их жизни – по мере того как министерство общественных работ выключало газ. Улица погрузилась в полнейший мрак.
Когда Трэн наконец добрался до Саравонг-роуд, широкий проспект практически опустел. В звездном свете пара старых азиатских буйволов спокойно тащила фургон с резиновыми колесами. Ими управлял тощий фермер, который что-то бормотал себе под нос. Вопли совокупляющихся чеширов звенели в жарком ночном воздухе, но если не принимать это во внимание, вокруг царила тишина.
А потом сзади донесся скрип велосипедной цепи и шорох колес по булыжникам. Трэн обернулся, готовый к тому, что увидит мстительных белых кителей, но это был велорикша, догонявший его по темной улице. Трэн поднял руку, показывая недавно обретенный бат. Рикша притормозил. В лунном свете его тонкие конечности блестели от пота. Две одинаковых серьги украшали мочки ушей, две серебряных сферы в ночи.
– Вам куда?
Трэн испытующе взглянул в широкое лицо рикши – не охотник ли он, – но тот смотрел на бат в его руке. Трэн постарался отбросить паранойю и взобрался в седло.
– Фабрика фарангов. У реки.
Рикша с удивлением посмотрел через плечо.
– Все фабрики закрыты. Чтобы они работали по ночам, потребовалось бы слишком много энергии. Сейчас там темно.
– Не имеет значения. Завтра появится новая вакансия. Начнутся собеседования.
Рикша привстал на педалях.
– Ночью?
– Завтра утром. – Трэн устроился поудобнее. – Я не хочу опоздать.

Мягче

По горло погрузившись в горячую воду, Джонатан Лилли изучал свою мертвую жену. Она колыхалась на дальнем конце ванны, мыльные пузыри венком обрамляли ее скандинавские черты. Светлые волосы прилипли к бледной коже. Полуприкрытые глаза уставились в потолок. Джонатан подвинулся, оттолкнув сплетенные ноги Пии, чтобы освободить себе место, и задумался, повлияет ли этот мирный момент между преступлением и признанием на приговор.
Он знал, что ему придется сдаться. Придется сообщить, что в денверском районе Конгресс-парка случилось неладное. Возможно, все будет не так уж страшно. Может, ему даже не придется слишком долго сидеть в тюрьме. Он читал где-то, что тем, кто разводит марихуану, дают намного больше, чем убийцам, и смутно помнил, что в законодательстве имеется лазейка на случай нечаянной смерти. Было ли это непредумышленным убийством? Убийством второй степени? Он помешал мыльные пузыри, размышляя. Нужно справиться в Гугле.
Когда он прижал подушку к лицу Пии, та совсем не сопротивлялась. Кажется, даже усмехнулась. Пробормотала что-то из-под хлопкового груза. «Прекрати» или «слезай». А может, сообщила, что ему все равно придется мыть посуду. Вот о чем они спорили: о тарелках, оставшихся в раковине с прошлого вечера.
Она перекатилась и сказала: «Вчера ты забыл вымыть тарелки», – и легонько ткнула его локтем. Слабый удар, чтобы он пошевеливался. Слова. Локоть. После чего он прижал подушку к ее лицу, а она подняла руки, несильно отталкивая его, побуждая отпустить, и это было шуткой.
Даже он так думал.
Он собирался убрать подушку, засмеяться и отправиться мыть тарелки. И на какое-то хрупкое, кристально прозрачное мгновение это показалось возможным. Лиловый запах сирени сочился в приоткрытые окна, снаружи гудели пчелы, ленивые воскресные солнечные лучи струились сквозь щели в жалюзи. За одно мгновение они прожили множество жизней. Посмеялись над случившимся и отправились за яйцами по-бенедиктински в «Ле Сентрал»; прожили еще пятнадцать лет в браке и развелись; родили четверых детей и поспорили, какое имя лучше, Мило или Алистер; Пия оказалась лесбиянкой, но они с этим справились; у него случилась интрижка, но они и с этим справились; она посадила на заднем дворе подсолнухи, помидоры и цукини, а он в понедельник пошел на работу и получил повышение.
Он действительно собирался снять подушку с ее лица.
Но потом Пия начала бороться и кричать и колотить его кулаками, – и дети, помидоры и «Ле Сентрал» вместе с сотнями других будущих разлетелись, словно семена одуванчика, а Джонатан внезапно понял, что не может ее отпустить. Подняв подушку, он бы не вынес боли и ужаса в серых глазах жены, не вынес отраженной в них жуткой версии самого себя, а потому навалился всем весом на сопротивляющееся тело, прижал подушку к ее лицу и отправил жену в ад.
Она извивалась и дергалась. Ее ногти поцарапали ему щеку. Ее тело выгибалось. Она чуть не выскользнула из-под него, будто угорь, но он снова прижал ее и приглушил крики подушкой, пока она пыталась выцарапать ему глаза. Он отвернулся и подставил ей шею. Она билась, как рыба, но не могла справиться с ним, и внезапно его начал разбирать смех. Он побеждал. В кои-то веки действительно побеждал!
Ее руки хлестали по его лицу и подушке – инстинктивно, панически, бездумно. Прерывистый кашель слышался сквозь пух. Ее грудь конвульсивно подергивалась в попытках набрать воздуха. Ногти задели его ухо. Она утрачивала координацию. Перестала выгибаться. Ее тело по-прежнему дергалось, но теперь удерживать его было несложно. Сохранилась лишь мышечная память борьбы. Он прижал подушку крепче, используя для убийства весь свой вес. Ее руки прекратили царапать. Вернулись к подушке-душителю и нежно коснулись ее. Вопрошающе погладили. Словно были парой самостоятельных созданий, бледными бабочками, желавшими отыскать причину страданий своего владельца. Двумя тупыми насекомыми, жаждавшими понять природу нарушения проходимости дыхательных путей.
Снаружи ожила газонокосилка и вгрызлась в весеннюю зелень. Запел жаворонок. Тело Пии обмякло, руки упали. Яркий солнечный луч лениво скользил по ее светлым волосам, вылезшим из-под подушки и раскинувшимся по простыни. Джонатан почувствовал теплую влагу – ее мочевой пузырь опорожнился.
Еще одна газонокосилка подала голос.

Белые мыльные пузыри закружились, приоткрыв розовый сосок Пии. Джонатан зачерпнул горсть хрустящей пены и аккуратно положил жене на грудь, прикрыв ее. Он использовал полбутылки увлажняющей жидкости для ванны, но пузыри продолжали исчезать, обнажая тело жены, которое становилось все бледнее по мере того, как кровь застывала в конечностях. Глаза Пии смотрели в пустое пространство потолка, на то, на что обычно смотрят мертвые люди.
Серые глаза. Во время первой встречи они показались ему жутковатыми. К тому же времени, когда женился на ней, глаза начали ему нравиться. А теперь снова стали жутковатыми, полуприкрытыми, уставившимися в пустоту. Он хотел наклониться и опустить веки, но боялся, что трупное окоченение заставит их снова распахнуться. Боялся, что когда он попробует их закрыть, она уставится на него. Джонатан поежился. Он знал, что принимать ванну с мертвой женой – это ненормально, но не хотел оставлять ее. Хотел по-прежнему быть рядом. Он обмывал ее испачканное смертью тело, и неожиданно ему показалось, что влезть к ней – самый правильный, самый своевременный поступок. Что он должен попросить прощения, залезть в переполненную ванну и присоединиться к Пие в последнем омовении. Вот почему он сидел в остывающей ванне с холодеющим трупом, и последствия подавленной агрессии тяжело опускались на его плечи.
Он винил весеннее солнце.
Если бы стояла пасмурная погода, сейчас Пия составляла бы список покупок, а не лежала в ванне с мужем-убийцей, прижавшись коченеющими ногами к стенке.
Она никогда не любила принимать совместные ванны. Не любила, если кто-то вторгался в ее личное пространство. Это было ее собственное тихое время. Время, чтобы забыть неприятности отдела закупок, который вечно не мог разобраться с финансовыми приоритетами. Время закрыть глаза и полностью расслабиться. Он это уважал. Так же, как уважал ее любовь к амишским лоскутным одеялам на кровати, и к фотографиям дикой природы на стенах, и патологическую ненависть к авокадо. Но вот куда это их привело: в ванну, которой она не любила делиться, и кровь Пии приливала к заднице, а лицо норовило погрузиться под воду, так что ему приходилось снова усаживать ее, поднимать из пены на поверхность, словно кита, и всякий раз, когда ее лицо появлялось среди пузырей, он ждал, что она сделает вдох и спросит, какого черта он так долго держал ее под водой.
Солнце! После стольких месяцев зимней серости и весенней мороси неожиданно потеплело. Вот в чем причина: зазеленели вязы, распустилась лиловая сирень, и после стольких лет покорных посещений работы, и женитьбы, и домовладения, и замены масла он проснулся утром, которое было пронизано возможностями. Он проснулся с улыбкой.
В последний раз он ощущал себя таким живым в пятом классе, когда на потертом голубом велосипеде BMX носился по улицам, перепрыгивая бордюры и воруя хромированные колпачки с ниппелей байков, тратя все свои деньги на шоколадные батончики, конфеты и жвачку в «Севен-элевен».
А потом Пия повернулась и ткнула в него локтем и напомнила, что он забыл помыть посуду.
Джонатан помешал воду в ванне. Их обнаженные тела шли зыбью под опадающими хлопьями пены: его – розовое, ее – постепенно бледнеющее. Он высунулся из ванны, оттолкнув Пию, в результате чего она почти полностью погрузилась в воду, и дотянулся до увлажняющей жидкости. Поднял бутылочку над головой и вылил ее содержимое – все без остатка – в воду. Вязкая изумрудная струя запуталась в ногах Пии. «Эссенция зеленого чая: восстановление кожи. Экстракты алоэ, огурца и зеленого чая. Снимает напряжение, смягчает и увлажняет кожу. Поднимает настроение». Он швырнул пустую бутылочку на пол и снова включил воду. Кипяток хлынул ему на плечи, заполняя ванну и журча в сточном отверстии. Он откинулся назад и закрыл глаза.
Наверное, это вполне вписывалось в некую модель домашнего насилия, в какую-то статистическую карту. ФБР вело статистику: убийство каждые двадцать минут, изнасилование – каждые пятнадцать, магазинная кража – каждые тридцать секунд. Чтобы статистика работала, время от времени кому-то приходилось убивать свою жену. Просто сейчас эта обязанность пала на него. Статистическая обязанность. На работе он ожидал определенной нестабильности от серверов, аппаратуры и программного обеспечения, которые использовали написанные им приложения. Он строил планы в соответствии с этим ожиданием. Совсем как ФБР. Дерьмо случается. Пока его друзья наслаждались последними деньками весеннего лыжного сезона в Колорадо или ехали в «Хоум дэпоу» за реконструкционными проектами, он выполнял статистические обязательства.
С того места, где он сидел, был виден кусочек синего неба в окне ванной под потолком. Оптимистически синего, пронизанного ликующим солнечным светом. Он всего лишь хотел использовать этот свет для чего-то приятного. Отправиться на пробежку. Или покататься на велосипеде. Или почитать книгу после позднего завтрака. А потом Пия сказала, что нужно вымыть посуду, и все его мысли заполнили жирная форма от лазаньи, грязные горшочки от соуса, покрывшиеся пленкой винные бокалы, усыпанная крошками хлебная доска и посудомоечная машина, которую он тоже забыл включить, а следовательно, придется мыть посуду вручную. Посуда же навела его на мысли о налогах, и пятнадцатое апреля надвинулось, словно танк. Ему следовало поговорить с консультантом по инвестициям насчет четырехсот одной тысячи, но сегодня воскресенье и ничего нельзя сделать, а в понедельник он наверняка забудет об этом. Это же, в свою очередь, вызвало в памяти счета за телефон и электричество, которые он забыл отправить, и ему давно следовало перейти на прямой депозит, что он постоянно откладывал, а теперь, вероятно, придется платить за обслуживание, и его ноутбук валялся на полу в гостиной, где он его бросил, – медвежий капкан учетного рабочего времени, готовый вцепиться своими челюстями ему в ногу. Проект «Астаи нетворкс» отказывался компилироваться, а показ был назначен на одиннадцать утра понедельника, и он понятия не имел, почему программа не желала работать.
В последнее время он наблюдал за баристами в «Старбаксе», мечтая оказаться на их месте. Толл, гранде, латте, капучино, скинни – что угодно. В этом нет ничего сложного. А уходя с работы в конце дня, ты можешь ни о чем не думать. Кому какое дело до того, что они продают дерьмо за деньги? По крайней мере, им не приходится тревожиться насчет налогов. Налоги. А убийцы платят налоги? Что теперь будут делать налоговики, арестуют его?
При мысли об аресте Джонатан нахмурился. Следует позвонить в полицию. Или хотя бы матери Пии. Может, набрать 911? Но ведь номер предназначен для чрезвычайных ситуаций. И хотя убийство являлось чрезвычайной ситуацией, это неторопливое погружение ею не было. Он посмотрел на мертвое тело Пии. Он должен плакать. Должен переживать из-за нее. Или хотя бы из-за себя. Джонатан прижал мокрые кулаки к глазам и подождал, но слезы не появились.
Почему я не могу плакать?
Она мертва. Мертвее некуда. Ты убил Пию. И все, что было с ней связано. Она уже не наденет ту красно-синюю цыганскую юбку, которую ты купил для нее в Сан-Франциско. Больше никогда не попросит щенка немецкой овчарки. Не позвонит матери и не будет три часа обсуждать, что лучше посадить на заднем дворе – желудевую тыкву или цуккини.
Он продолжил список вещей, которых Пия никогда не сделает: больше никаких лекций о пользе зубной нити, никаких прогулок рука об руку после кино, никакого жевательного мармелада и чтения в постели… Но все это казалось фарсом, совсем как слезы. Игрой на публику, на случай, если Бог наблюдает.
Джонатан отвел кулаки от глаз и посмотрел в потолок. Это был несчастный случай. Закрыл глаза и сосредоточился на Боге, каким бы тот ни был – белобородым стариком, толстой женщиной, Геей, как в некоторых книгах Пии, упитанным Буддой, которым она увлекалась во время приступов интереса к медитации.
Я не собирался убивать ее. Правда. Ты ведь знаешь об этом. Я не хотел убивать ее. Прости меня, Отец, ибо я согрешил…
Он сдался. Он чувствовал себя точно так же, когда его поймали на краже конфет в «Севен-элевен». Тогда он сделал вид, что плачет. Сделал вид, что ему не все равно, совершенно неискренне, желая, чтобы никто не заметил свисавшую из его кармана ленту «Пез». Джонатан знал, что должен что-то ощущать. И, проклятье, так оно и было. Он не думал, что Пия заслужила смерть с подушкой на лице и дерьмом на трусиках. Он хотел обвинить ее в нытье, но понимал, что вина лежит на нем. Однако по большей части он испытывал… что?
Злость?
Печаль?
Затравленность?
Безысходность без надежды на искупление?
Он усмехнулся про себя. Последняя банальность удалась.
Главным образом он испытывал изумление. Потрясение от перемен, опрокинувших его мир: жизнь без жены, и налогов, и дедлайна утром в понедельник. Я убийца.
Он снова примерил на себя эту мысль, произнес вслух:
– Я – убийца.
Попытался придать ей какое-то значение, помимо того, что теперь ему не придется возиться с посудой.
В переднюю дверь постучали.
Моргнув, Джонатан вернулся к реальности: к мертвой жене, трущейся о его бедро, и остывающей воде. Его руки сморщились от пребывания в ванне. Как долго он в ней сидел? Стук раздался снова, на этот раз громче. Удары, настойчивые и властные. Так стучит полиция.
Джонатан выскочил из ванны и помчался к окну, разбрызгивая капли, чтобы выглянуть сквозь жалюзи. Он ожидал увидеть полицейские машины со сверкающими красно-синими мигалками и столпившихся перед своими домами соседей, наблюдающих, как у них на глазах, на тихой, тенистой улице, разворачивается драма. Убийство в пригороде Денвера. Но увидел он лишь свою соседку, Габриэллу Робертс. Гэбби. Гиперактивную неутомимую девицу, которая, как Джонатан надеялся, рано или поздно все же сломается под гнетом повседневных разочарований.
Она бесила его летними велосипедными прогулками по горам, зимними вылазками со сноубордом, нескончаемым потоком проектов по перепланировке дома и очевидной любовью к работе, имевшей какое-то отношение к связям с клиентами в сфере телекоммуникаций. Работе, которая должна была бы убивать душу, а вместо этого приносила Гэбби удовольствие.
Она стояла на крыльце, нахмурив лоб, собранные в конский хвост волосы прыгали у нее за спиной. Наклонилась и вновь постучала, переступая ногами под какой-то техно-ритм, который слышала она одна. На Гэбби были шорты и потная футболка с надписью: «Марафонцы живут дольше», а также испачканные кожаные перчатки.
Джонатан поморщился. Значит, очередная перепланировка. Несколько лет назад, жарким летним днем, он помог ей перенести плитняк на задний двор, чуть не лишившись при этом жизни. Пия помассировала ему спину и напомнила, что он не обязан откликаться на все просьбы, но когда Гэбби появилась у дверей, он просто не знал, как ей отказать. И теперь она явилась снова.
Неужели она не может просто остановиться и хотя бы один день ничего не делать? И почему именно сейчас, когда тело Пии плавает в ванне всего в двадцати футах отсюда? Как ему утихомирить Гэбби? Прикончить ее за компанию? И каким же образом? Подушка тут явно не поможет – Гэбби была спортивной особой. Проклятье, возможно, она сильнее него. Тогда кухонный нож? Если ему удастся заманить ее на кухню прежде, чем она увидит Пию в ванне, он сможет перерезать ей горло. Она этого не ожидает…
Джонатан отогнал дурную мысль. Он не хотел убивать Гэбби, не нуждался в горах тел и реках крови. Он хотел, чтобы все закончилось. Он просто расскажет Гэбби, что произошло, она убежит с громкими воплями и вызовет полицию, а он подождет на переднем крыльце. Проблема решена. Они найдут его сидящим в халате, а Пию – мокнущей в ванне, и он отправится в тюрьму за убийство первой, второй, третьей или четвертой степени, а соседи получат свой спектакль.
Они казались такой замечательной парой.
Но они были такими милыми.
Они присматривали за нашими кошками, когда в прошлом году мы ездили в Белиз.
Ладно. Банное время закончилось. Снова началась реальная жизнь. Пора выйти на танцпол. Джонатан нашел халат и спустился вниз как раз в тот момент, когда Гэбби снова принялась колотить в дверь.
– Привет, Джон! – заулыбалась она, когда он открыл дверь. – Не хотела будить тебя. Ленивое воскресенье?
– Я только что убил свою жену.
– Одолжишь лопату? Моя сломалась.
Джонатан уставился на нее. Гэбби подпрыгивала от нетерпения.
Он признался или нет? Вроде бы да. Однако Гэбби не бежала прочь и не звала копов. Она полностью нарушала сценарий, прыгая с пятки на пятку и выжидающе глядя на него, словно золотистый ретривер. Джонатан мысленно повторил диалог. Она не услышала? Или он этого не говорил?
– Выглядишь уставшим. Ночка удалась? – спросила Гэбби.
Джонатан попытался признаться снова, но слова застряли в горле. Быть может, он и не произносил их. Может, только подумал. Он потер глаза.
– Зачем ты, говоришь, пришла?
– У меня сломалась лопата. Можно одолжить вашу?
– Ты сломала лопату?
– Не специально. Я пыталась выкорчевать камень на заднем дворе, и ручка сломалась.
«Я убил свою жену. Она плавает в ванне в этот самый момент. Ты можешь вызвать мне копов? Я никак не решу, куда звонить, «девять-один-один» или по основному номеру полицейского отделения. Или стоит дождаться понедельника и сначала позвонить адвокату? Как ты думаешь?» В конце концов он сказал:
– Пия держит лопату в сарае. Хочешь, чтобы я ее принес?
– Было бы здорово. А где Пия?
– В ванне.
Кажется, Гэбби только сейчас заметила халат Джонатана. Ее глаза расширились.
– Ой. Прости. Я не хотела…
– Это не то, о чем ты подумала.
Гэбби смущенно отмахнулась и отступила от двери.
– Не надо было вламываться к вам. Мне сперва следовало позвонить. Я не хотела мешать. Могу взять лопату сама, если скажешь, где она лежит.
– Э-э-э, хорошо. Можешь зайти через боковую калитку. Она в сарае, висит рядом с дверью.
Почему он не расставил все по своим местам? Для чего продолжил игру, изображая из себя человека, которым был несколько часов назад?
– Спасибо огромное. Извини за вторжение.
Гэбби развернулась и спустилась по ступенькам, оставив Джонатана стоять в дверном проеме. Он закрыл дверь. Хвостик Гэбби мелькнул в окне гостиной – она пробиралась на задний двор. Джонатан побрел обратно в ванную и уселся на край унитаза. Пия продолжала плавать.
– Никому нет дела, милая.
Он изучил окоченевшее тело и открыл кран, чтобы добавить горячей воды. Поднялся пар. Джонатан покачал головой, глядя, как вода течет в ванну.
– Всем плевать.
Люди умирали постоянно. И тем не менее живые занимались своими делами, совершали покупки и выкапывали камни на задних дворах.
Жизнь продолжалась. Снаружи по-прежнему сияло солнце, и пахло сиренью, и был прекрасный день, и ему больше никогда в жизни не придется заполнять налоговую декларацию. Джонатан выключил воду. Его мышцы покалывало от нерастраченной энергии, как у нервного подростка, жаждущего солнца и действия. Это действительно был прекрасный день для пробежки.

Джонатан обнаружил, что в том, чтобы полностью разрушить собственную жизнь, есть приятный момент: наконец-то он получил возможность наслаждаться ею. Пробегая мимо соседей, маша им рукой и выкрикивая приветствия, он размышлял о том, как мало они понимали в великолепии этого теплого весеннего дня. День оказался в тысячу раз лучше, чем он мог предположить, проснувшись утром. Последний день свободы был намного чудесней миллиона дней рутины. Невинным солнечные дни ни к чему. Он бежал, купаясь в теплом весеннем воздухе. Останавливался перед каждым знаком «Стоп», гарцуя на месте, упиваясь миром, в котором не изменилось ничего, кроме места Джонатана в нем.
Он словно вышел на пробежку впервые в жизни. Он ощущал каждое сладкое дуновение ветерка, обонял аромат каждого цветка и отыскивал взглядом каждого доброго человека – и все люди были прекрасны, и по каждому он отчаянно скучал. Он наблюдал за ними из невероятной дали – и тем не менее видел их с удивительной ясностью, будто смотрел в мощный телескоп с поверхности Марса.
Он бежал, и бежал, и потел, и ловил ртом воздух, и отдыхал, и бежал дальше – и любил все это. Возможно, именно так чувствовали себя буддисты. Возможно, именно к этому стремилась Пия в своих медитациях. К этому срединному чувству, этому знанию, что все преходяще, все искрометно и недолговечно. Быть может, этого вообще никогда бы не существовало, если бы не внезапная ностальгическая любовь, вызванная предстоящей потерей. Господи, как чудесно было бежать! Просто работать каждым мускулом и чувствовать удары ног о мостовую, видеть деревья с новорожденными светящимися зелеными листьями и в кои-то веки ощущать, что осознаёшь все до крохи.
Он ждал, что кто-нибудь заметит случившуюся в нем перемену, поймет, что он убийца, но этого не произошло. Он заглянул в «Севен-элевен» и купил бутылку «Гаторейда», с улыбкой забрал у кассира сдачу, думая: Я убийца. Этим утром я задушил свою жену. Однако старик кассир не увидел алую букву «У» на челе Джонатана.
На самом деле, заглатывая зеленый электролит, он внезапно почувствовал, что почти не отличается от этого милого человека за кассой, в оранжевом жилете с логотипом магазина на спине. Ему казалось, что он мог бы пригласить сморщенного кассира к себе домой, где они достали бы из холодильника пару бутылок эля «Фэт тайр» или, если бы старик предпочел что-нибудь полегче, «Пабст блу риббон», открыли бы водянистое пиво и отправились на задний двор, где улеглись бы на траву, впитывая солнечный свет, и в какой-то момент Джонатан невзначай упомянул бы, что его мертвая жена мокнет в ванне, а старик кивнул бы и ответил: «Да, примерно так же я поступил со своей. Можно взглянуть?»
И они вернулись бы в дом и встали в дверном проеме ванной, изучая кувшинку Джонатана, и кассир кивнул бы задумчиво своей седой головой и предположил, что, вероятно, она желала бы быть похороненной на заднем дворе, в своем саду.
В конце концов, именно этого хотела его собственная жена, а она целыми днями пропадала в саду.

В понедельник Джонатан опустошил свои банковские и пенсионные счета и перевел все в наличные – толстые пачки пятидесяти– и стодолларовых купюр, которые засунул в курьерскую сумку. Он вышел из банка, неся $112398. Его сбережения за всю жизнь. Воздаяния за грехи. Доходы от аккуратного финансового планирования. Сотрудница банка спросила, не разводится ли он, и Джонатан, покраснев, кивнул, но она спокойно позволила ему очистить счета и, кажется, сочла забавным, что он оставляет свою жену с носом. Он чуть не позвал ее на свидание, но потом вспомнил причину, по которой она выкладывала перед ним стопки наличных.
Придя домой, Джонатан бросил сумку на диван и отнес телефон в ванную, чтобы посидеть с Пией, пока будет выгадывать время. Он позвонил на работу и сказал, что у его жены семейные проблемы и ему нужен отгул. Очень жаль, что так получилось с «Астаи». Вероятно, Наим с этим разберется. Он сообщил нескольким из их с Пией общих друзей, что у Пии семейные неприятности и она улетела в Иллинойс. Позвонил жене на работу и сказал, что она выйдет на связь, как только узнает, какой продолжительности внеочередной отпуск ей требуется. Поболтал с родителями Пии и упомянул, что решил сделать ей сюрприз в виде неожиданных каникул в честь их годовщины, а телефонная связь в Турции ненадежная. Каждый разговор пресекал возможные дружеские расспросы. И растягивал время между подозрением и раскрытием.
Твердость собственного голоса удивила его. Было трудно нервничать, когда худшее уже произошло. Он купил себе и Пии билеты на самолет в Камбоджу, который отбывал через месяц. Из Ванкувера, чтобы немного запутать след. А закончив, смешал себе джин с тоником и в последний раз окунулся вместе с Пией. Она начала пахнуть – это гнили ее кишки и бродили газы в животе. Результат воздействия горячей воды на мертвую плоть. Но он все равно посидел с ней и извинился, как мог, за то, что перекраивает свою жизнь посредством ее трупа. Потом он пошел к Гэбби и забрал свою лопату.
При свете уличных фонарей он похоронил Пию на заднем дворе в ее саду. Оставил полиции записку, в которой в общих чертах объяснял, что произошло, и просил прощения, чтобы, когда его наконец поймают и он предстанет перед безликим судом, его простили и дали меньший срок, чем тем, кто выращивает марихуану. Он разбросал по холмику земли семена подсолнуха, ипомеи и мака и подумал, что кассиру из «Севен-элевен» это пришлось бы по душе.
Ночью он пересек горы. Он размышлял, перешел ли черту между непредумышленным убийством и убийством или убийством второй и первой степени, но это его не слишком волновало. Путешествие – вот что ему требовалось. Долгие каникулы перед еще более долгим тюремным сроком. На самом деле, это не слишком отличалось от перемены работы. Небольшой отдых, прежде чем взяться за новое дело.
В Лас-Вегасе он продал свою машину за пять тысяч наличными, прикинувшись игроманом, пытавшимся ухватить удачу за хвост. Затем свернул с дороги и направился к федеральной автостраде, ведущей в огромный мир.
Он встал на пустынном въезде на автостраду и поднял большой палец. Подумал, как долго будет хранить его удача, и обнаружил, что его это не слишком волнует. Он не понимал, как мог когда-то тревожиться о такой мелочи, как размещение четырехсот одной тысячи. Он был на пути в Мексику, где солнце, и песок, и приятная музыка, и… кто знает? Быть может, его поймают. А может, он просто растворится в своей странной новой жизни.
Однажды Джонатан прочел, что японские самураи жили так, словно уже умерли. Но он сомневался, что они действительно имели представление о том, на что это похоже. Стоя рядом с раскаленной невадской автострадой, овеваемый песчанистыми ветрами пустыни и огромных трейлеров, проносящихся мимо, он подумал, что, кажется, начинает понимать.
К тому времени, когда Джонатан собрался вытащить Пию из ванны и похоронить, он опасался, что она развалится на куски. Его мать любила повторять, что, если просидеть в ванне слишком долго, можно съежиться и исчезнуть. Однако Пия уцелела, хотя и провела в воде несколько дней. Она умерла, но осталась собой. А он был жив, но стал другим.
На пандус въехал спортивный «RAV-4». Пронесся мимо белой кометой, затем внезапно притормозил и остановился на обочине. Джонатан потрусил к машине, курьерская сумка с наличными колотила его по бедру. Открыл дверь маленького внедорожника. Парень в мятой ковбойской шляпе посмотрел на него сквозь зеркальные солнцезащитные очки.
– Куда едем?
– В Сан-Диего.
– Заплатишь за бензин?
Джонатан не смог сдержать ухмылку.
– Да, полагаю, с этим проблем не возникнет.
Парень махнул ему садиться, вдавил педаль газа в пол и вырулил на шоссе.
– Зачем тебе в Сан-Диего?
– Вообще-то я направляюсь в Мексику. Туда, где есть пляжи.
– Я еду в Кабо на весенние каникулы. Планирую нажираться, тискать сиськи и заделаться настоящим туземцем.
– Звучит неплохо.
– Да, мужик. Это будет круто.
Парень врубил музыку и выехал на полосу обгона, проносясь мимо трейлеров и припозднившихся туристов, спешаших из Вегаса в Лос-Анджелес.
Джонатан открыл окно, откинул спинку сиденья и закрыл глаза под вопли стереосистемы и крики парня, рассказывавшего, что он со своим скейтбордом хочет попасть на видео, и что в Мексике он планирует основательно потрахаться, и что суперскую траву там можно купить за бесценок.
Проносились мили. Джонатан позволил себе расслабиться и снова подумать о Пие. Вытаскивая жену из ванны, он поразился, какой мягкой стала ее кожа.
Когда он женится в следующий раз, тоже постарается быть мягче.

Помпа номер шесть

Первым, что я увидел в четверг утром, когда вошел на кухню, была оттопыренная задница Мэгги. Не самый плохой способ проснуться. У нее хорошая фигура, она держит себя в форме, так что утренний вид на ее очаровательную попку, обтянутую ажурной черной ночной рубашкой, – в общем и целом отличное начало нового дня.
Вот только голову она засунула в духовку. И вся кухня пропахла газом. А в руке у нее была зажигалка с голубым пламенем высотой шесть дюймов, которой она размахивала в духовке, словно на рок-концерте.
– Господи Иисусе, Мэгги! Какого черта ты творишь?
Я прыжком пересек кухню, схватил ее за ночную рубашку и с силой дернул. Голова Мэгги оказалась на свободе, по пути ударившись о плиту. Загремели сковородки, зажигалка упала и закончила свой путь в углу.
– О-у-у-у-у! – Мэгги схватилась за голову. – О-у-у-у-у!
Она развернулась и ударила меня по лицу.
– Зачем ты это сделал?
Ее ногти проскребли по моей щеке и нацелились на глаза. Я отшвырнул ее. Она врезалась в стену и снова развернулась, готовая к бою.
– Да что с тобой такое? – завопила она. – Злишься, что прошлой ночью у тебя не встал? И теперь вымещаешь это на мне? – Мэгги схватила с плиты чугунную сковороду, и лежавший на ней бекон разлетелся по всем конфоркам. – Хочешь еще, трог недоделанный? А? Хочешь? – Она угрожающе взмахнула сковородой и уставилась на меня. – Так давай!
Я отпрыгнул назад, потирая щеку, на которой остались следы ее ногтей.
– Ты спятила! Я не даю тебе взорвать себя, а ты хочешь оторвать мне голову?
– Я готовила твой чертов завтрак! – Она провела пальцами сквозь спутанные черные волосы и показала мне кровь. – Ты разбил мне чертову голову!
– Я спас твою тупую задницу.
Отвернувшись, я начал открывать кухонные окна, чтобы выпустить газ. Два из них были закрыты картонками, и с ними проблем не возникло, но одно из уцелевших заело.
– Ты сукин сын!
Я оглянулся как раз вовремя, чтобы спастись от сковороды. Вырвал сковороду из рук Мэгги, с силой оттолкнул ее и снова взялся за окна. Она не сдавалась, пытаясь зайти спереди. Ее ногти царапали мне лицо. Я вновь оттолкнул ее, а когда она захотела приблизиться, махнул сковородой.
– Хочешь, чтобы я ею воспользовался?
Она попятилась, не отрывая глаз от сковороды. Сделала круг.
– И это все, что ты можешь мне сказать? «Я спас твою тупую задницу»? – Ее лицо покраснело от гнева. – А как насчет «Спасибо, что пыталась починить плиту, Мэгги» или «Спасибо, что заботишься о том, чтобы у меня был вкусный завтрак перед работой, Мэгги»? – Она откашлялась и плюнула, попав вместо меня в стену, затем показала мне средний палец. – Сам готовь себе чертов завтрак. Больше я тебе не прислуга!
Я уставился на нее.
– Да ты тупее стаи трогов. – Я махнул сковородой в сторону плиты. – Проверять утечку газа зажигалкой! У тебя вообще есть мозги? Приём, приём?
– Не смей так со мной разговаривать! Ты, уродливый… – Она поперхнулась на полуслове и внезапно села, словно ее ударили по голове куском бетона. Просто опустилась на желтый туф. Как громом пораженная.
– О. – Мэгги подняла на меня широко распахнутые глаза. – Прости, Трэв. Я даже не подумала об этом. – Она посмотрела на лежавшую в углу зажигалку. – Вот дерьмо. Надо же. – Обхватила голову руками. – О… Надо же.
Мэгги начала икать, потом заплакала. Снова подняла на меня большие карие глаза, полные слез.
– Мне так жаль. Очень, очень жаль. – Две мокрые полоски поползли по щекам. – Я понятия не имела. Я просто не подумала. Я…
Я по-прежнему был готов к схватке, но когда увидел ее сидящей на полу, растерянную и несчастную, мое сердце оттаяло.
– Забудь об этом.
Я поставил сковороду на плиту и снова взялся за окна. В кухне появился сквозняк, и запах газа стал слабее. Когда установилась приличная вентиляция, я отодвинул плиту от стены. Все конфорки покрывал бекон, вялый и оттаявший без своей целлофановой упаковки «Нифтифриз», – полоски свинины, мраморные, блестящие жиром. Представление Мэгги о домашнем завтраке. Моему дедуле она бы понравилась. Он крепко верил в завтраки. Правда, «Нифтифриз» терпеть не мог.
Мэгги увидела, что я смотрю на бекон.
– Ты можешь починить плиту?
– Не сейчас. Мне нужно на работу.
Она вытерла глаза ладонью.
– Пустая трата бекона. Прости.
– Неважно.
– Мне пришлось обежать шесть магазинов, чтобы найти его. Это была последняя упаковка, и они не знали, когда привезут еще.
Ответить мне было нечего. Я нашел вентиль и перекрыл газ. Принюхался. Затем обнюхал плиту и всю кухню. Запах почти улетучился.
Тут я заметил, что у меня трясутся руки. Попытался достать из шкафчика пакет с кофе и уронил его. Пакет с влажным хлопком ударился о стол. Я оперся дрожащими ладонями о столешницу и навалился на них, стараясь унять дрожь. Теперь начали дрожать локти. Не каждое утро угрожает тебе взрывом собственного дома.
Хотя, если задуматься, это было даже смешно. В половине случаев газ просто не поступал. И именно в тот день, когда он появился, Мэгги решила поиграть в газовщика. Я подавил смешок.
Мэгги все еще хлюпала посреди пола.
– Мне правда очень жаль, – снова сказала она.
– Все в порядке. Забудь об этом.
Я снял руки со стола. Они больше не тряслись. Уже что-то. Я вскрыл пакет с кофе и проглотил его жидкое содержимое холодным. Кофеин успокаивал.
– Нет, мне правда жаль. Я могла убить нас обоих.
Я хотел сказать какую-нибудь гадость, но в этом не было смысла. К чему напрасная жестокость.
– Ну ведь не убила. Значит, все в порядке.
Я отодвинул стул, опустился на него и посмотрел в открытое окно. Смог над городом из рассветного желтого становился утренним сине-серым. Внизу люди начинали новый день. До меня доносились звуки: крики детей по дороге в школу; дребезжание ручных тележек разносчиков; скрежет двигателя грузовика, лязгающего, визжащего и посылающего в небо клубы черных выхлопов, которые вплывали в окна вместе с летней жарой. Я нашел свой ингалятор и сделал вдох, потом заставил себя улыбнуться Мэгги.
– Как в тот раз, когда ты решила прочистить электрическую розетку вилкой. Просто запомни, что нельзя искать утечки газа при помощи огня. Это плохая идея.
Кажется, я выбрал неправильные слова. Или неправильный тон.
Шлюзы Мэгги вновь открылись нараспашку – она не просто сопела и плакала, а рыдала в голос, слезы струились по ее лицу, из носа текло, и она повторяла снова и снова: «Мне очень жаль, мне очень жаль», – словно запись я-лу, только без инфразвуковой пульсации, которая настраивала слушателя на веселый лад.
Некоторое время я смотрел на стену, пытаясь переждать и размышляя, не взять ли наушник и не послушать ли настоящий я-лу, но мне не хотелось сажать батарейку, потому что хорошие батарейки сейчас поискать, и в любом случае не стоит отключаться, когда она так ревет. Поэтому я сидел, а она плакала, и в конце концов мне это надоело и я уселся на пол рядом с ней и обнимал ее, пока она не затихла. Наконец Мэгги перестала плакать и начала вытирать глаза.
– Мне очень жаль. Я запомню.
Должно быть, она увидела выражение моего лица, потому что повторила:
– Правда. Запомню. – Потом вытерла плечом ночной рубашки нос. – Наверное, я выгляжу ужасно.
Она выглядела опухшей, красноглазой и сопливой.
– Ты выглядишь хорошо. Просто замечательно. Выглядишь на все сто, – сказал я.
– Врун. – Она улыбнулась и покачала головой. – Не думала, что так расклеюсь. И сковородка… – Снова покачала головой. – Наверное, это ПМС.
– Прими джинолофт.
– Не хочу трогать гормоны. Знаешь, на случай… – Мэгги опять покачала головой. – Я все думаю, может, на этот раз, но… – Она пожала плечами. – Не обращай внимания. Я расклеилась. – Она снова прижалась ко мне и затихла. Я чувствовал ее дыхание. – Просто я продолжаю надеяться, – наконец сказала она.
Я погладил ее по волосам.
– Как суждено, так тому и быть. Мы должны сохранять оптимизм.
– Конечно. Все в руках Божьих. Я знаю. Просто все еще надеюсь.
– У Мику и Гэйба на это ушло три года. Мы пытаемся сколько, шесть месяцев?
– Через месяц будет год. – Она помолчала, потом сказала: – У Лиззи и Перла были одни выкидыши.
– Нам пока рано беспокоиться о выкидышах.
Я высвободился и нашел в шкафчике еще один пакет кофе. Этот я все-таки встряхнул. Он нагрелся, я вскрыл его и начал потягивать содержимое. Маленькая кофеварка, которую я нашел для Мэгги на блошином рынке, чтобы она могла готовить кофе на плите, давала лучший результат, но я радовался тому, что остался цел и невредим, а не взорвался.
Мэгги взяла себя в руки, поднялась с пола и теперь суетилась вокруг. Даже с опухшим лицом она выглядела мило в этой ажурной ночной рубашке: обнаженная кожа в сочетании с многообещающими тенями. Она заметила, что я смотрю на нее.
– Чему ты улыбаешься?
Я пожал плечами.
– Тебе идет эта ночнушка.
– Я купила ее на распродаже дамских вещей внизу. Почти неношеная.
Я вожделенно разглядывал Мэгги.
– Мне нравится.
Она рассмеялась.
– Сейчас? У тебя ничего не вышло прошлой ночью и позапрошлой, а теперь ты хочешь этим заняться?
Я пожал плечами.
– Ты опоздаешь. – Отвернувшись, она начала рыться в шкафчиках. – Хочешь брэкки-батончик? Я наткнулась на целую кучу таких, когда искала бекон. Думаю, их фабрика снова заработала. – Не дожидаясь ответа, она кинула мне один. Я поймал батончик, вскрыл упаковку с улыбающейся мордочкой на фольге, пока ел, прочитал состав. Инжир и лесной орех, а еще множество веществ вроде декстроформаальбутеролгида. Не столь хитроумных, как химикаты, размораживающие упаковки «Нифтифриз», зато крайне питательных.
Мэгги изучала плиту, которая так и стояла там, куда я ее подвинул. В окна вливался раскаленный утренний воздух, и бекон с каждой секундой становился все более обмякшим и жирным. Я подумал, не захватить ли его вниз и не поджарить ли на тротуаре. В конце концов, я всегда смогу скормить его трогам. Мэгги щипала себя за губу. Я ждал, что она отпустит какое-то замечание насчет плиты или погибшего бекона, но вместо этого она сказала:
– Сегодня вечером мы встречаемся с Норой. Она хочет пойти в «Вики».
– Гнойная девчонка?
– Не смешно.
Я засунул в рот остатки батончика.
– А мне смешно. Я предупреждал вас обеих. Эта вода опасна.
Она скорчила гримаску.
– Однако со мной ничего не случилось, мистер умник. Мы все посмотрели на нее, и она не была желтой, или мутной, или…
– Поэтому вы мгновенно запрыгнули туда и принялись плавать. А теперь она вся покрылась забавными прыщами. Ну надо же. – Я прикончил второй пакет кофе, кинул его вместе с оберткой от брэкки-батончика в мусоропровод и смыл водой. Через полчаса они будут кружиться, растворяясь, в брюхе помпы номер два. – Нельзя считать что-то чистым лишь потому, что оно таким выглядит. Тебе повезло.
Я вытер руки и подошел к Мэгги. Провел пальцами по ее бедрам.
– Точно. Повезло. Никакой реакции.
Она шлепнула меня по рукам.
– Ты что, подался во врачи?
– Специализируюсь на кремах для кожи…
– Уймись. Я назначила Норе встречу на восемь. Мы можем пойти в «Вики»?
Я пожал плечами.
– Вряд ли. Это эксклюзив.
– Но ведь Макс должен тебе… – Она замолчала, увидев, что я снова таращусь на нее. – О. Ну ладно.
– Что скажешь?
Она тряхнула головой и улыбнулась.
– Мне следует радоваться, после предыдущих двух ночей.
– Именно. – Наклонившись, я поцеловал ее.
Наконец она отстранилась, посмотрела на меня снизу вверх своими огромными карими глазами – и скверного утра как не бывало.
– Ты опоздаешь, – сказала Мэгги.
Но ее тело прижималось ко мне, и она больше не била меня по рукам.

Лето в Нью-Йорке – одно из моих самых нелюбимых времен года. Жар оседает между зданиями, удушая все на своем пути, а воздух просто… останавливается. И ты чувствуешь запахи. Пластика, плавящегося на раскаленном бетоне; горящего мусора; застарелой мочи, которая пузырится в сточных канавах; людей, живущих в тесном пространстве. Словно небоскребы – потеющие алкаши после пьянки, застывшие в изнеможении и сочащиеся свидетельствами всех своих пороков. Моя астма сходит с ума. Иногда мне приходится трижды воспользоваться ингалятором, чтобы только добраться до работы.
Пожалуй, единственный плюс лета – то, что это не весна и тебе на голову хотя бы не сыплется дождь из наполовину оттаявшего бетона.
Я срезал путь через парк, чтобы дать легким немного отдохнуть от испарений и зловония, но особого облегчения это не принесло. Хотя утренняя жара еще не достигла пика, деревья выглядели пыльными и усталыми, их листья поникли, а на траве, словно залысины на старой собаке, виднелись большие коричневые пятна, где зелень отступила перед летним напором.
Троги выползли на солнце, чтобы полежать на травке, поваляться в пыли и насладиться очередным бездельным летним днем. Их выманила погода. Я остановился, чтобы посмотреть, как они веселятся, – волосатые и возбужденные, не ведающие никаких забот.
Некоторое время назад кто-то создал петицию, чтобы избавиться от них или хотя бы их стерилизовать, но мэр заявил, что у трогов тоже есть права. В конце концов, у них были родители, пускай никто в этом не признавался. Он даже заставил полицию прекратить жестокие избиения, после чего таблоиды просто сорвались с катушек – писали, что у мэра есть внебрачный ребенок-трог, которого он прячет в Коннектикуте. Однако за несколько лет люди привыкли к трогам. А таблоиды вскоре приказали долго жить, так что мэру не пришлось тревожиться о том, что пишут про его внебрачных детей.
Сегодня троги стали частью ландшафта – целый парк людей-обезьян, которые бродят по округе: на уродливых лицах ярко сверкают желтые глаза, из ртов свисают длинные розовые языки, а мех слишком жидок, чтобы выжить в дикой природе. Когда наступает зима, они либо замерзают до смерти, либо мигрируют на юг в теплые края. Однако каждым летом появляются новые.
Когда мы с Мэгги впервые попытались завести ребенка, мне приснился кошмар, что Мэгги родила трога. Она держала его и улыбалась, вся потная и опухшая после родов, и твердила: «Разве он не прелесть? Разве он не прелесть?» – а потом передала ублюдка мне. И самым ужасным было не то, что это трог; самым ужасным были попытки придумать, как объяснить всем на работе, что мы решили его оставить. Ведь я полюбил этого безобразного твареныша. Думаю, это и значит быть родителями.
Жуткий сон на месяц сделал меня импотентом. Потому-то Мэгги и посадила меня на таблетки.
Ко мне подобрался трог. Он – или она, или как уж вы назовете гермафродита с сиськами и большой сосиской между ног – посылал мне воздушные поцелуи. Я улыбнулся, покачал головой и решил, что это все-таки он, из-за волосатой спины и той сосиски – у большинства трогов обычно лишь маленькие карандашики. Трог не стал настаивать. Улыбнулся в ответ и пожал плечами. Есть у них положительная черта: пусть они тупее хомяков, но характер мягкий. Мягче, чем у большинства людей, с которыми я работаю. Намного мягче, чем у тех, кого можно встретить в подземке.
Трог побрел прочь, почесываясь и кряхтя, а я продолжил путь через парк. Добравшись до другой стороны, прошел пару кварталов к Фридом-стрит, а затем спустился по лестнице на командную подстанцию.
Когда я открыл ворота, Чи уже поджидал меня.
– Альварез! Ты опоздал.
Чи – тощий нервный парень в подтяжках, с рыжими волосами, зачесанными на лысину. От него вечно несет чем-то кислым, потому что он мажет свою лысину стероидами, от которых его волосы некоторое время растут, после чего он принимается дергать их, и они выпадают, и ему приходится начинать все заново, и от него снова воняет, как от Гудзона. Что уж это за чудо-гель за такой – скальп у Чи сияет, словно отполированный шар для боулинга. Мы советовали ему бросить это дело, но в ответ он только бесится и пытается огрызаться.
– Ты опоздал, – повторил Чи, расчесывая голову, словно эпилептическая мартышка в припадке груминга.
– Да? И что? – Я достал из шкафчика рабочую куртку и стал ее натягивать.
Тусклые флуоресцентные лампы помигивали, однако кондиционер работал, и в кои-то веки в помещении можно было дышать.
– Сломалась помпа номер шесть.
– Как именно?
Чи пожал плечами.
– Я не знаю. Просто остановилась.
– Она шумит? Или остановилась совсем? Она работает медленно? Есть ли подтопление? Давай, помоги мне.
Чи уставился на меня пустыми глазами. На секунду он даже перестал чесаться.
– Ты пытался посмотреть диагностический указатель? – поинтересовался я.
Он пожал плечами.
– Не подумал об этом.
– Сколько раз я тебе говорил, что это первое, что нужно сделать? Как долго она не работает?
– С полуночи? – Скривившись, он задумался. – Нет, с десяти.
– Ты переключил потоки?
Он хлопнул себя ладонью по лбу.
– Забыл.
Я припустил что есть мочи.
– Весь Верхний Вест-Сайд лишился переработки сточных вод ПРОШЛЫМ ВЕЧЕРОМ? Почему ты не позвонил мне?
Чи трусил за мной по ведущему к диспетчерским помещениям станционному лабиринту, наступая мне на пятки.
– У тебя ведь не было дежурства.
– И ты просто оставил все как есть?
Сложно пожать плечами на бегу, однако Чи справился.
– Постоянно что-то ломается. Я не догадался, что все настолько плохо. Сам знаешь, сначала лампочка в третьем тоннеле, потом протечка в туалетах. А после снова вырубился питьевой фонтанчик. Ты вечно спускаешь все на тормозах. И я решил дать тебе поспать.
Я не потрудился объяснить разницу.
– Запомни, если это случится снова, если помпа, неважно какая, отключится, сразу звони мне. Не имеет значения, где я нахожусь, ругаться я не буду. Просто звони мне. Если эти помпы не будут работать, может заболеть множество людей. В воде содержатся плохие вещества, и мы должны их удалять, иначе они попадают в канализацию, а оттуда – в воздух, и люди начинают болеть. Ты понял?
Я толчком распахнул двери диспетчерской и замер.
Пол был застлан размотанными рулонами туалетной бумаги. Словно мумии занимались стриптизом. На первый взгляд здесь было не меньше сотни рулонов.
– Это еще что такое?
– Это? – Чи огляделся, почесывая голову.
– Бумага, Чи.
– А. Да. Прошлой ночью мы устроили сражение туалетной бумагой. Почему-то ее доставили в тройном объеме. Она не влезла в кладовку. То нам два месяца нечем подтирать задницы, а то вдруг груды…
– Значит, вы дрались туалетной бумагой, в то время как шестая помпа не работала?
Что-то в моем голосе наконец проникло в его мозг. Чи съежился.
– Не надо так на меня смотреть. Я все уберу. Никаких проблем. Черт, да ты хуже, чем Меркати. И вообще, я тут ни при чем. Я всего лишь собирался перезарядить дозаторы, и тут явились Сьюз и Зу, и мы начали сражаться. – Он пожал плечами. – Надо же было чем-то заняться. Сьюз первой начала.
Я снова смерил его убийственным взглядом и пробрался через залежи туалетной бумаги к пульту управления.
– Эй, и как мне ее сматывать, если ты всю ее расшвырял? – крикнул за моей спиной Чи.
Я занялся переключателями на пульте, запустив диагностику. Попробовал подгрузить диагностическую базу данных, но получил ошибку соединения. Какой сюрприз. Поискал на полках экземпляры руководства по эксплуатации и обслуживанию, но ничего не обнаружил. Посмотрел на Чи.
– Ты знаешь, где руководство?
– Что?
Я показал на пустые полки.
– А. Оно в туалете.
Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Я не смог заставить себя задать вопрос и повернулся обратно к пульту.
– Иди и принеси его, мне нужно понять, что значат эти лампочки.
Целая панель огоньков подмигивала мне, и все относились к помпе номер шесть.
Чи поспешно вышел из диспетчерской, волоча за собой ленты туалетной бумаги. Я услышал, как наверху открылась дверь обзорной комнаты: вниз спускалась Сьюз.
Новые проблемы. Она прошуршала заносами туалетной бумаги и вплотную подобралась ко мне сзади. Я чувствовал ее дыхание на своей шее.
– Помпа не работает почти двенадцать часов, – сказала она. – Я могу сделать тебе выговор. – Она с силой стукнула меня по спине. – Я могу сделать выговор, приятель. – Еще раз, сильнее. Бам.
Я подумал, не стукнуть ли ее в ответ, но не собирался давать ей очередной повод урезать зарплату. Кроме того, она крупнее меня. Мускулистая, как орангутан. И почти такая же волосатая.
– Было бы проще, если бы кто-нибудь догадался позвонить, – сказал я.
– Это ты мне? – Она снова толкнула меня и наклонилась, чтобы заглянуть мне в лицо своими косыми глазами. – Двенадцать часов простоя, – повторила она. – Это достойно выговора. По инструкции. Я могу это сделать.
– Правда? Ты читала инструкцию? Сама?
– Не только ты умеешь читать, Альварез. – Она развернулась и затопала обратно по лестнице в свой кабинет.
Чи вернулся, таща кипы руководств по эксплуатации.
– Понятия не имею, как ты это делаешь, – пропыхтел он, передавая мне журналы. – В них нет никакого смысла.
– Это талант.
Я взял пластиреновые тома и посмотрел на кабинет Сьюз. Она стояла наверху, глядя на меня через обзорное окошко, словно собиралась спуститься и оторвать мне голову. Тупая рекламщица, которой повезло, когда прежний босс ушел на пенсию.
Она понятия не имеет, чем обычно занимаются боссы, поэтому проводит большую часть времени, браня нас, заполняя бумаги с неведомыми ей адресатами и приставая к своей секретарше. Трудовые гарантии – отличная штука для людей вроде меня, но я понимаю, как может возникнуть желание кого-либо уволить: Сьюз покинет нас только в одном случае – если упадет с ведущей к обзорной комнате лестницы и свернет себе шею.
Она нахмурилась еще сильнее, пытаясь заставить меня отвести взгляд. Я позволил ей выиграть. Ну что ж, либо напишет выговор, либо нет. А даже если напишет, вполне может забыть подшить его. В любом случае уволить меня Сьюз не могла. Мы обречены быть вместе, как кошки в мешке.
Я начал пролистывать пластиковые страницы руководства, просматривая указатель и соотнося схему с лампочками. Снова поднял глаза на пульт. Их было много. Возможно, больше, чем я когда-либо видел.
Чи присел рядом со мной на корточки, наблюдая. Он снова начал чесать голову. Думаю, это его успокаивает. Но от одного вида по коже бегут мурашки, пока не привыкнешь. Наводит на мысли о вшах.
– Ты быстро это делаешь, – сказал он. – Почему ты не пошел в колледж?
– Шутишь?
– Вовсе нет. Ты умней всех, кого я встречал. Вполне мог бы пойти в колледж.
Я посмотрел на него, пытаясь понять, не издевается ли он. Чи уставился на меня в ответ совершенно искренне, словно собака, ожидающая подачки. Я вернулся к руководству.
– Полагаю, не хватило амбиций.
Правда состояла в том, что я не закончил старшие классы. Вылетел из средней школы № 105 и никогда не оглядывался назад. Конечно, вперед я тоже не особо смотрел. Помню, как сидел на начальном курсе алгебры, наблюдал за хлопающими губами учителя и не понимал ни слова. Я сдавал работы и постоянно получал двойки, даже на переписывании. Однако никто из одноклассников не жаловался. Они просто смеялись надо мной, когда я просил объяснить разницу между возведением в квадрат и удвоением. Не нужно быть Эйнштейном, чтобы догадаться, где тебе не место.
Я начал продираться через диагностические диаграммы. Засоров не обнаружено. Смотрите «Механическую диагностику», том третий. Я взял следующий журнал и стал листать.
– Кроме того, у тебя плохая система координат. Мы все тут не блещем интеллектом. – Я поднял глаза на кабинет Сьюз. – Умные люди не работают в таких дырах. – Сьюз снова хмурилась. Я отсалютовал ей. – Ясно?
Чи пожал плечами.
– Не знаю. Я двадцать раз пытался читать его, сидя на толчке, но так ничего и не понял. Если бы не ты, полгорода затопило бы дерьмом.
На панели вспыхнула еще одна лампочка: желтый, желтый, красный… И такой и осталась.
– Еще пара минут, и его затопит кое-чем похуже. Поверь мне, приятель, на свете полным-полно вещей пострашнее дерьма. Меркати как-то показал мне список, прежде чем уйти на пенсию. Все, что протекает через нас и что должны вычищать помпы: полихлорбифенилы, бисфенил А, эстроген, фталаты, гептахлор…
– У меня для всего этого есть наклейка «Суперчистый». – Он задрал рубашку и показал мне наклейку на коже, прямо под ребрами. Похожие улыбчивые желтые личики мне давал дедуля, когда у него случались приступы щедрости. «СУПЕРЧИСТЫЙ», – гласила надпись на лбу смайлика.
– Ты это покупаешь?
– Ну да. Семь баксов – семь штук. Беру каждую неделю. И теперь могу пить любую воду. Даже из Гудзона. – Он снова начал расчесывать скальп.
Секунду я смотрел, как он чешется, вспоминая прыщавую девчонку Нору, которая пыталась продать наклейки Марии, прежде чем идти купаться.
– Что ж, я рад, что тебе помогает. – Я повернулся и начал вводить команды перезапуска помп. – Давай посмотрим, удастся ли нам запустить эту сучку и избавить всех тех, у кого нет наклеек, от выводка трогов. Будь готов включить перезагрузку по моей команде.
Чи очистил линии данных и положил ладони на рычаги перезапуска.
– Не знаю, есть ли в этом смысл. Недавно шел по парку и знаешь, что увидел? Мамашу-трога с пятью детишками-трогами. К чему защищать нормальных людей, чтобы у них не рождались троги, если те, что живут в парке, размножаются целыми помётами?
Я посмотрел на Чи, подыскивая ответ, но он в общем-то говорил правду. Команды перезагрузки были выполнены, индикаторы шестой помпы показывали готовность.
– Три… два… один… На полную, – сказал я. – Давай, давай, давай.
Чи передвинул рычаги, панели озарились зеленым светом, и где-то глубоко под нами помпа вновь начала перекачивать сточные воды.

Мы карабкались по шкуре Кузович-сентер, взбираясь к небесам, взбираясь к «Вики», – Мэгги, Нора, Ву и я, – просачиваясь сквозь извивы лестниц, преодолевая мусор, расшвыривая упаковки от презервативов и пакетики от эффи, которые разлетались, словно осенние листья.
Синтезированные ксилофоны и японские литавры «Вики» гудели, подгоняя нас. Троги и болваны, лишенные моих связей, с завистью наблюдали за нашим восхождением. Наблюдали и перешептывались, когда мы проходили мимо, зная, что за Максом несколько должков и что я оказался на передовой, потому что вовремя починил туалеты.
Клуб разместился на макушке Кузовича, скопления старых брокерских офисов. Макс избавился от стеклянных кабинок и старых цифровых экранов для отслеживания тенденций Нью-Йоркской биржи и освободил кучу места. К сожалению, зимой от клуба было мало проку, поскольку однажды в приступе веселья мы выбили окна. Но несмотря на то, что теперь полгода здесь дули слишком сильные ветра, вид падающих стекол того стоил. Несколько лет спустя люди по-прежнему говорили об этом, и я до сих пор помню, как медленно они вылетали из рам и кружились в воздухе. А долетев до земли, осколками расплескивались по улицам, словно огромные ведра с водой.
В любом случае летом свежий воздух шел только на пользу, со всеми этими волнами затемнения, которые вечно вырубали электричество.
Входя в клуб, я закинулся эффи, передо мной предстала зыбь первобытной плоти, клановый сход потных прыгающих мартышек в рваных деловых костюмах, и мы все предались безумию, а наши глаза стали огромными на белых одутловатых лицах, напоминая рыб, что шевелятся на дне океана.
Мэгги улыбалась мне, пока мы танцевали, и наша драка над плитой была забыта. Я не возражал, потому что после драки над вилкой в розетке она неделю вела себя так, будто я во всем виноват, даже после того как сказала, что простила меня. Но сейчас, под танцевальный пульс «Вики», я снова стал ее рыцарем на белом коне и радовался, что она рядом, хотя это и означало присутствие Норы.
Поднимаясь по лестнице, я старался не смотреть на прыщавую кожу Норы и не отпускать шуточки по поводу ее распухшего лица, но она знала, о чем я думаю, и кидала на меня злобные взгляды, когда я предупреждал ее об аварийных ступенях. Кстати о тупости. Ум Норы остер, как тупой угол. Я не пью местную воду и не купаюсь в ней. Потому что постоянно работаю с канализацией. И слишком хорошо знаю, что входит в систему, а что выходит из нее. Люди вроде Норы вешают себе на грудь символ Кали-Марии или приклеивают на задницу смайлик «Суперчистый» – и надеются на лучшее. Я пью только бутилированную воду и принимаю душ только с фильтрующей насадкой. И тем не менее иногда у меня бывает сыпь. Но не гнойные прыщи.
Литавры пульсировали в моих глазных яблоках. На другой стороне клуба Нора танцевала с Ву, и теперь, когда эффи врубил в мозгу повышенную передачу, я видел ее положительные качества: она танцевала быстро и яростно… у нее были длинные черные волосы… и прыщи размером с сиськи.
Они выглядели зрелыми.
Я подобрался к ней и попытался извиниться за то, что раньше не ценил ее, но, боюсь, из-за шума и соплежевания по поводу ее кожи не смог добраться до сути. Она смылась прежде, чем я успел с ней помириться, бросив меня одного в пульсирующей утробе «Вики», в то время как вокруг колыхались толпы людей, а океанические волны эффи пробегали от моих глазных яблок к промежности и обратно, подкидывая меня все выше, и выше, и выше…
Девчонка в драных гольфах с повадками монашки хныкала в туалете, когда Мэгги обнаружила нас, оттащила ее в угол и взяла меня прямо на полу, а людям, пытавшимся воспользоваться писсуарами из нержавейки, приходилось нас огибать, но потом меня схватил Макс, и я не мог понять, занимались ли мы этим на барной стойке и в этом ли заключалась проблема, или же я просто отлил в неположенном месте, а Макс непрерывно ныл по поводу пузырей в джине и бунта, бунта, БУНТА, который ему грозит, если эти уроды-наркоманы не получат свою выпивку, и затолкнул меня под барную стойку, где выходят трубки из бочек с джином и тоником, и я словно плавал в кишках осьминога, а над головой у меня гремели литавры.
Я хотел прикорнуть прямо там, а может, поохотиться за красными трусиками «монашки», но Макс постоянно возвращался с новыми порциями эффи и говорил, что нашел причину проблемы, пузырчатой проблемы, прими немного, это очистит твою проклятую башку, нашел, откуда берутся пузыри, как они попадают в джин. Нет, нет, нет! Тоник, тоник, тоник! В тонике нет пузырей. Найди тоник. Останови БУНТ, верни все на свои места, прежде чем газовщики явятся и прикроют нас, и, черт побери, что ты там вынюхиваешь?
Плаваю под стойкой… Плаваю долго и глубоко… огромные глаза… доисторическая рыбина среди гигантских замшелых оплетенных корнями яиц, укрытых болотными туманами, вместе с барными тряпками, и потерянными ложками, и склизкими остатками барного сахара, и этими гигантскими серебристыми яйцами, лежащими под корнями, обрастающими мхом и плесенью, а больше ничем, в этих уродинах нет желткового тоника, они высосаны насухо, высосаны подчистую многочисленными динозаврами, которых томит жажда, и конечно, проблема именно в этом. Нет тоника. Совсем. Вообще.
Больше яиц! Больше яиц! Нам нужно больше яиц! Больше серебристых, сочащихся тоником яиц, которые катят на ручных тележках и тащат на спинах бармены в белых пиджаках и бабочках. Нужно больше яиц, чтобы проткнуть их длинными зелеными сосущими корнями-трубками, и тогда мы сможем высосать тоник из желтка, а Макс сможет снова смешивать д. с т., а я буду героем, ха-ха-ха, героем, чертовой суперзвездой, потому что я знаю все о серебристых яйцах и о том, как ввести в них правильные трубки, и не потому ли Мэгги всегда так злится на меня, что моя трубка не готова войти в ее яйцо, а может, у нее нет яиц, чтобы в них входить, но мы точно не собираемся к врачу выяснять, что у нее нет ни яиц, ни заменителей, и никто не прикатит к ней на ручной тележке, и не потому ли она прыгает в толпе в черном корсете с парнем, который лижет ей ноги и показывает мне средний палец?
И не потому ли нас ждет БУНТ, что когда я проломлю этому трогову отродью башку куском стойки, которую собираюсь одолжить у Макса… вот только я слишком глубоко занырнул, чтобы справиться с ноголизом. А маленькие дымящиеся кучки эффи продолжают расцветать на полу, и мы все заглатываем их, потому что я чертов герой-герой-герой, мастер на все руки и на все времена, и каждый кланяется, и шаркает ногами, и передает мне эффи, потому что никакого БУНТА не будет, и газовщики нас не закроют, и нам не придется ползти, изрыгая блевотину, вниз по лестнице на улицу.
А потом Макс выталкивает меня обратно на танцпол с новыми порциями эффи для Мэгги, весь прощение, и прощать легко, когда ходишь по потолку величайшего старейшего небоскреба в небе.

Голубые литавры и глазастые монашки. Прыщи и романтические ужины. Вниз по лестницам и на улицу.
К тому времени как мы вывалились из «Вики», я наконец вырвался из объятий эффи, но Мэгги еще парила, гладила меня руками, трогала, рассказывала, что собирается сделать, когда мы придем домой. Норе и Ву полагалось быть при нас, но в какой-то момент мы разделились. Мэгги не хотела их ждать, и мы двинулись к жилым кварталам, ковыляя меж башен старого города, обходя зловонные свидетельства работы дьявола и людских непотребств на тротуарах и уворачиваясь от ларьков, в которых торговали осьминогами на палочке.
Наконец воцарилась ночная прохлада, блаженное время между концом полуночного зноя и началом утренней духоты. Нас накрыло облако влажности, такое желанное после клуба. Без дождей и заморозков почти не нужно было следить за бетонными дождями.
По пути Мэгги гладила ладонями мои руки, время от времени прижимаясь, чтобы поцеловать меня в щеку или куснуть за ухо.
– Макс говорит, ты потрясающий. Ты спас вечеринку.
– Это было несложно, – пожал я плечами.
События в баре туманил весь тот эффи, что я принял. Кожа все еще пела. Я ощущал теплую пульсацию в промежности, видел дрожащую картинку с темными улицами и длинные ряды свеч в окнах башен, но прикосновение руки Мэгги было приятным, и она выглядела хорошо, и у меня имелись свои планы насчет того, чем мы займемся дома, так что я знал, что меня отпускает легко и медленно, словно я падаю в теплую пуховую постель, наполненную гелием и язычками.
– Любой бы догадался, что у него кончился тоник, если бы мы все так не зависли.
Я остановился напротив торговых автоматов. Три пустовали, а один был взломан, но в последнем еще осталась пара напитков. Я опустил деньги и выбрал бутылку «Блу вайтэлити» для Мэгги и «Суэтшайн» для себя. Приятный сюрприз: автомат выдал покупки.
– Надо же! – просияла Мэгги.
Ухмыльнувшись, я выудил ее бутылку.
– Похоже, удачная ночка. Сначала бар, потом это.
– Я бы не сказала, что бар был удачей. Даже не подумала бы. – Она осушила «Блу вайтэлити» двумя большими глотками и хихикнула. – И ты сделал это, хотя был лупоглазым, как рыба. Исполнил стойку на руках прямо в баре!
Я ничего не помнил. Помнил только барный сахар и красные кружевные лифчики. Но не стойку на руках.
– Понятия не имею, как Максу удается сводить концы с концами, если он забывает даже пополнить запасы.
Мэгги потерлась об меня.
– «Вики» намного лучше большинства клубов. Кроме того, у него есть ты. Настоящий, живой герой. – Она снова хихикнула. – Я рада, что нам не пришлось выбираться из очередного бунта. Ненавижу их.
В переулке несколько трогов занимались тем самым. Скопление гермафродитных тел, влезающих друг на друга и пыхтящих, с разинутыми в широких улыбках ртами. Я бросил на них мимолетный взгляд и двинулся дальше, но Мэгги схватила меня за руку и потянула назад.
Троги действительно делали это втроем, сбившись в кучу, их кожа блестела от пота и слюны. Они посмотрели на нас своими желтыми глазами, ничуть не стесняясь. Улыбнулись и продолжили ритмично стонать.
– Поверить не могу, как часто они ЭТИМ занимаются, – прошептала Мэгги. Она стиснула мою руку и прижалась ко мне. – Будто собаки.
– Интеллект у них как раз подходящий.
Они сменили позу, один припал к земле, словно вдохновившись словами Мэгги. Другие навалились на него сверху… или на нее. Рука Мэгги скользнула к моей ширинке, повозилась с молнией и проникла внутрь.
– Они такие… О боже. – Она притянула меня к себе и вцепилась в ремень, чуть не разорвав его.
– Какого черта?
Я попытался оттолкнуть ее, но она обхватила меня, ее руки блуждали в моих брюках, прикасаясь ко мне, возбуждая. Определенно, эффи еще работал.
– Давай тоже сделаем это. Прямо здесь. Я хочу тебя.
– Ты с ума сошла?
– Им плевать. Давай! Может, на этот раз получится. Завали меня. – Она шевельнула рукой, и ее глаза расширились. – Ты никогда не был таким большим. – Снова прикосновение. – Ну же! Пожалуйста. – Она прижалась ко мне, оглянувшись на трогов. – Вот так. Прямо здесь. – Стянула шелковую блузку, обнажив черный корсет и бледную кожу грудей.
Я уставился на ее восхитительное тело. Роскошное тело, которым она дразнила меня всю ночь напролет. Внезапно мне стало наплевать на трогов и немногочисленных прохожих. Мы оба вцепились в мой ремень. Мои брюки упали к лодыжкам. Мы врезались в стену переулка, прижимаясь к старому бетону и глядя друг другу в глаза, а потом я вошел в нее, и ее губы оказались возле моего уха, щекочущие, и дышащие, и шепчущие, и мы задвигались в едином ритме.
Троги только ухмылялись и смотрели на нас своими большими желтыми глазищами, и мы делили переулок и наблюдали друг за другом.
В пять утра позвонил Чи, его голос проник мне прямо в мозг через наушник. Из-за волнительных событий и эффи я забыл его снять. Помпа номер шесть снова встала.
– Ты сказал, что я должен позвонить тебе, – проскулил Чи.
Я со стоном выбрался из постели.
– Да. Да, сказал. Не беспокойся. Ты поступил правильно. Я скоро буду.
Мэгги перекатилась на другой бок.
– Ты куда?
Я натянул брюки и быстро чмокнул ее.
– Нужно спасать мир.
– Тебя используют. Думаю, ты не должен идти.
– И бросить все на Чи? Ты шутишь. К обеду мы будем по уши в грязи.
– Мой герой. – Она сонно улыбнулась. – Постарайся по дороге домой найти для меня пончики. Я чувствую себя беременной.
Она казалась такой счастливой, теплой и пушистой, что я чуть не влез обратно в постель, но подавил желание и просто поцеловал ее еще раз.
– Будет сделано.
Снаружи теплился рассвет, и смог медленно желтел. В этот час на улицах царила тишина. Было сложно удержаться от горестных мыслей по поводу того, что мне приходится бодрствовать в столь недоброе похмельное время, но лучше уж так, чем копаться с резервной канализацией, если бы Чи не позвонил. Я направился к центру города и по пути купил рогалик у парня с девчачьей мордашкой, который не умел давать сдачу.
Рогалик был завернут в какую-то пластиковую пленку, которая растворялась во рту. Не так уж плохо, но меня разозлило, что рогаликовый мальчик оказался не в состоянии отсчитать сдачу, и мне пришлось залезть в его бумажник и забрать собственные деньги.
Такое впечатление, что я вечно всех спасаю. Даже тупых продавцов рогаликов. Мэгги говорит, я такой же маньяк, как и Чи. Она бы просто стояла и ждала, пока продавец разберется с проблемой, даже если бы на это ушел весь день. Но я не могу спокойно смотреть, как придурок рассыпает доллары по тротуару. Иногда проще вылезти из овсянки и взять дело в свои руки.

Чи ждал меня, буквально прыгая от нетерпения. Отказали разом пять помп.
– Когда я позвонил тебе, не работала всего одна, но теперь их уже пять. Они продолжают вырубаться.
Я пошел в диспетчерскую. Диагностическая база по-прежнему не работала, и я снова взялся за печатное руководство. Странно, что отключаются все помпы. В диспетчерской, где обычно шумели машины, стало заметно тише, когда половина встала. По всему городу запускались резервные системы канализации, в то время как мы не перерабатывали отходы в очистных сооружениях и не перекачивали очищенную воду обратно в реку.
Я подумал о Норе, которая обзавелась сыпью, поплавав в этой жиже. Повод для беспокойства действительно имелся: на вид чистая, а вызывает сыпь. И ведь мы в самом низу реки. В ней не только наше дерьмо, но и все то, что сливают выше по течению. Наши очистные сооружения поднимают воду из-под земли или засасывают по трубам из озер на севере штата. По крайней мере, в теории. Я не слишком в нее верю – я видел, какие количества воды проходят через нас, и сомневаюсь, что вся она берется из озер. В действительности двадцать с лишним миллионов человек пьют воду, которая приходит неизвестно откуда и содержит невесть что. Как я уже говорил, лично я пью только бутилированную воду, даже если ради нее приходится обежать весь город. Или газировку. Или… даже тоник.
Я закрыл глаза, пытаясь собрать по кусочкам вчерашний вечер. Все эти пустые канистры от тоника под барной стойкой. Трэвис Альварез спасает мир, летя на луну на эффи. Плюс два секс-заезда. О да!
Мы с Чи по очереди запустили «ПрэшеДайны». Ожили все, кроме шестой помпы. Она оказалась упрямой. Мы перезагрузили ее. Запустили. Снова перезагрузили. Ничего.
Вниз спустилась Сьюз, чтобы поучаствовать в вечеринке, и притащила с собой Зу, свою секретаршу. Сьюз оказалась обдолбана по самые уши. Ее блузка наполовину вылезла из юбки, а огромные рыбьи глаза покраснели, будто лампочки на панели. Однако при виде лампочек ее лупые буркалы сощурились.
– Почему все эти помпы отключились? Ты должен обеспечивать их работу.
Я молча посмотрел на нее. Под кайфом в шесть утра, развлекается со своей подружкой-секретаршей – и одновременно пытается хлестать прочих членов коллектива плеткой. Вот это лидер. Неожиданно идея найти новую работу показалась мне весьма привлекательной. Или начать глотать огромные кучи эффи, прежде чем приходить сюда. Что угодно, лишь бы заглушить Сьюз.
– Если ты хочешь, чтобы я их починил, держись от меня подальше, иначе я не могу сосредоточиться.
Сьюз уставилась на меня с таким видом, словно жевала лимон.
– В твоих интересах починить их. – Она ткнула меня в грудь толстым пальцем. – Иначе я назначу Чи твоим боссом. – Сьюз покосилась на Зу. – Теперь твоя очередь на диване. Идем. – И они отбыли.
Чи посмотрел им вслед и снова занялся своей головой.
– Они вообще ничего не делают, – сказал он.
Еще одна лампочка на панели пожелтела. Я листал руководство, ища причину.
– А кто делает? На такой работе, где никого не увольняют?
– Да, но должен же быть способ избавиться от нее. Она перевезла в кабинет всю свою мебель. Теперь вообще никогда домой не уходит. Говорит, ей нравится местное электричество.
– Тебе не следует жаловаться, ведь это ты вчера бросался туалетной бумагой.
Он озадаченно посмотрел на меня.
– И что?
– Неважно. Не тревожься насчет Сьюз. Мы на самом дне кучи. Привыкай. Давай еще раз попробуем перезагрузку.
Это не помогло.
Я вернулся к руководству. Вероятно, сейчас жижа поднимается по сотням тысяч городских туалетов. Странно, почему все помпы так внезапно отключились: одна, две, три, четыре. Я закрыл глаза, размышляя. Что-то связанное с моим эффи-кайфом скреблось по задворкам сознания. Эффи-флэшбэки, не иначе. И они все лезли: большие старые яйца, большие старые серебристые яйца, высосанные насухо динозаврами-яйцеедами. Надо же. Похоже, веселье было еще то. Монашки и яйца из нержавеющей стали. Писсуары и Мэгги… Я моргнул. Все встало на свои места. Пазл сложился. Космическая эффи-сходимость: пустые серебристые яйца. Макс забыл пополнить запасы в баре.
Я посмотрел на Чи, потом на руководство, потом снова на Чи.
– Как давно мы используем эти помпы?
– То есть?
– Когда их установили?
Чи уставился в потолок, задумчиво почесывая голову.
– Будь я проклят, если знаю. Прежде, чем я здесь появился, это точно.
– И прежде, чем я. Я работаю здесь девять лет. У нас есть компьютер, который может сообщить дату? Или счет? Хоть что-нибудь? – Я пролистал руководство в самое начало. «Прэшедайн»: мощная самоочищающаяся многоплатформенная помпа. Модель 13 – 44474 – 888». Я нахмурился. – Это руководство было напечатано в две тысячи двадцатом году.
Присвистнув, Чи наклонился, чтобы потрогать пластиковые страницы.
– Оно очень старое.
– Сделано на века, да? Раньше люди строили на века.
– Больше ста лет назад? – Он пожал плечами. – Когда-то у меня была такая машина. Очень крепкая. На двигателе почти не видно ржавчины. И две фары. Но она была слишком древней. – Он извлек что-то из своей головы, секунду рассматривал, затем стряхнул на пол. – Машинами теперь никто не занимается. Не могу вспомнить, когда в последний раз видел такси.
Я глядел на него, пытаясь решить, хочу ли прокомментировать сбрасывание кусков скальпа на пол, потом сдался. Снова пролистал руководство до нужного мне раздела: «Индивидуальные модули передачи данных: удаленный доступ, особенности соединения и сбор данных». Следуя инструкциям, я открыл новый набор диагностических окон, чтобы, минуя обобщенные отчеты «Прэшедайн», которые отправлялись сотрудникам насосной станции, получить прямой доступ к первичным данным журнала. «Исходная информация не найдена», – доложили мне.
Вот неожиданность.
Кроме того, в сообщении об ошибке предлагалось проверить расширительные соединители удаленных модулей передачи данных, чем бы это ни было. Я закрыл руководство и сунул под мышку.
– Пошли. Думаю, я знаю, в чем дело.
Из диспетчерской я повел Чи в нутро очистительной станции. Лифт не работал, поэтому нам пришлось воспользоваться лестницей.
Чем глубже мы забирались, тем темнее становилось вокруг. Повсюду были песок и пыль. Крысы разбегались при нашем приближении. Разрозненные светодиодные лампы освещали лестничный колодец, но едва-едва. Грязь, тени да крысы – вот и все, что можно было разглядеть в призрачном желтоватом свете. Чи отыскал в стенной нише аварийную лампу, покрытую серой пушистой пылью. Она еще работала. Грязный воздух разбудил мою астму, и она уселась мне на грудь. После того как я воспользовался ингалятором, мы продолжили спуск. И наконец добрались до дна.
Свет лампы терялся и таял в черноте пещеры. «Прэшедайны» тускло поблескивали металлом. Чи чихнул, и лампа закачалась. Тени пустились в бешеный пляс, и он придержал лампу рукой.
– Здесь ни хрена не видно, – пробормотал он.
– Заткнись. Я думаю.
– Я никогда сюда не спускался.
– А я спускался. Однажды. Когда устроился на работу. Еще при жизни Меркати.
– Неудивительно, что ты ведешь себя совсем как он. Он тебя учил?
Почти десять лет назад, спустившись со мной вниз, Меркати показал мне переключатели и рассказал о помпах. Он был старым, но продолжал работать, и он мне нравился. Он обращал на вещи внимание. Сосредотачивался. Не то что большинство людей, которые не способны поздороваться, чтобы тут же не начать таращиться на часы, или планировать вечеринку, или жаловаться на сыпь.
Он говорил, что мои учителя ни черта не смыслят в алгебре и что мне следовало остаться в школе. Хотя я знал, что он просто сравнивает меня со Сьюз, все равно слышать это было очень приятно. Никто не разбирался в помповых системах лучше него, поэтому, даже когда он заболел и я занял его место, я пробирался в больницу и задавал ему вопросы. Он был моим тайным оружием, пока рак не выпотрошил его окончательно.
Я отыскал выключатели аварийного освещения. Флуоресцентные лампы мигнули и с жужжанием ожили. Не все, но достаточное количество.
– Они огромные! – выдохнул Чи.
Кафедральный собор инженерии. Над нашими головами в полумраке изгибались арки труб, мерцавших в тусклом свете флуоресцентных ламп, – переплетенная сеть железа и теней, образовывавшая сложные розетки вокруг темных силуэтов помп.
Они возвышались над нами, неярко поблескивая, стальные динозавры высотой в три этажа. Их покрывала пыль. Пятна ржавчины цвели на корпусах замысловатыми узорами, словно укутывая помпы восточными коврами. Пятигранные болты размером с мою ладонь усеивали бронированные пластины и соединяли гигантские секционные трубы, пронзавшие темноту и устремлявшиеся в черные туннели, тянувшиеся во всех возможных направлениях, к каждому городскому району. Сверкающие капли влаги сочились из древних сочленений. Помпы гудели. Совершенная разработка. Все жители города давным-давно забыли про них. Животные, которые трудятся, не жалуясь на то, сохраняют верность, несмотря ни на что.
Вот только одно из них замолчало.
Я подавил желание упасть на колени и попросить прощения за то, что мы их бросили, за то, что предали эти верные машины, работавшие на нас более века.
Я подошел к панели управления помпы номер шесть и погладил нависшее над головой огромное брюхо динозавра. Панель управления была покрыта пылью, но засветилась, когда я провел по ней рукой. Желтые сигналы и ярко-зеленые сообщения властно мерцали, рассказывая мне, что случилось, рассказывая и не жалуясь на то, что все это время я не слушал.
В какой-то момент исходные данные перестали поступать в диспетчерскую и с тех пор ждали во тьме, когда же кто-то придет и заметит их. Эти данные были ответом на все мои вопросы. Верхняя строка гласила: «Модель 13 – 44474 – 888, требует планового обслуживания, совершено 946080000 циклов».
Я просмотрел результаты диагностики:
Клапанная шайба, деталь № 12 – 33939, плановая замена.
Поршень, детали №№ 232 – 2, 222 – 5, 222 – 6, 222 – 4–1, плановая замена.
Поршневой резервуар, деталь № 37–37 – 375 – 77, поврежден, требуется замена.
Подшипник пускового устройства аварийного сброса, деталь № 810 – 9, поврежден, требуется замена.
Комплект клапана, деталь № 437834 – 13, поврежден, требуется замена.
Регулятор ведущего привода, деталь № 39–23 – 9834959 – 5, поврежден, требуется замена.
Внеочередное обслуживание:
Компрессионные датчики, деталь № 49 – 4, деталь № 7777 – 302, деталь № 403 – 74698
Основной механизм, деталь № 010303 – 0.
Клапан ремня тележки, деталь № 9–0–2…
Список продолжался. Я зашел в историю обслуживания. Открылся другой список, возникший еще при работе Меркати и даже раньше, десятки оповещений и запросов плановых замен, мерцавших здесь, в темноте, никому не нужных. Двадцать пять лет забвения.
– Эй! – позвал Чи. – Зацени! Они оставили тут журналы!
Я оглянулся. Он нашел стопку мусора, засунутую кем-то под одну из помп. Чи опустился на четвереньки и извлекал свои находки: журналы, что-то похожее на старую продуктовую упаковку. Я было сказал ему перестать заниматься ерундой, но передумал. Так он хотя бы ничего не ломал. Протерев глаза, я вернулся к диагностике помпы.
За шесть лет, что я заведовал делами, возникло более десятка ошибок, однако «Прэшедайны» продолжали пыхтеть, постепенно теряя детали, пока одна из них внезапно не сдалась и, в агонии разваливаясь на куски, но усердно качая, не дошла до последней черты, покорившись неизбежности. Я начал просматривать журналы остальных девяти помп.
Все они пострадали от нашего невнимания: дампы предупреждений, журналы данных, забитые корректировками ошибок, тревожные сообщения.
Я вернулся к помпе номер шесть и снова изучил ее журнал. Те, кто строил эти машины, потрудились на славу, но множество крошечных лезвий может прикончить даже старого здоровенного динозавра, и этот конкретный экземпляр спасению не подлежал.
– Нужно позвонить в «Прэшедайн», – сказал я. – Своими силами мы этой штуке не поможем.
Чи оторвался от журнала с ярко-желтой машиной на обложке.
– А они еще существуют?
– Лучше бы им существовать.
Я взял руководство и отыскал номер службы поддержки.
Он отличался от современных номеров даже по формату. В нем не было ни одной чертовой буквы.

«Прэшедайн» не просто не существовал – они обанкротились более сорока лет назад, пали жертвами собственной высококачественной продукции. Уничтожили свой рынок. Единственная радостная новость заключалась в том, что их технологии стали общественным достоянием, а Сеть в кои-то веки работала, и я скачал схемы помп. Информации было море, вот только я не знал никого, кто может с ней справиться. Мне это точно оказалось не по зубам.
Откинувшись на спинку кресла, я смотрел на бесчисленные данные, которыми не мог воспользоваться. Все равно что смотреть на египетские иероглифы. Они что-то скрывали, но я понятия не имел, что с ними делать. Я перенаправил потоки с шестой помпы на остальные, и они справлялись с новой нагрузкой, но я начинал нервничать, стоило мне подумать обо всех этих предупреждениях, мерцавших в темноте: «Расширитель ртутного затвора, деталь № 5974 – 30, поврежден, требуется замена…» – что бы эта чертовщина ни значила. Я скачал все, что мог, о «Прэшедайнах» в свой телефонный наушник, не ведая, кому это показать, но в твердой уверенности, что здесь мне никто не поможет.
– Что ты собираешься делать?
Подпрыгнув, я оглянулся. Ко мне подкралась Сьюз.
Я пожал плечами.
– Понятия не имею. Попытаюсь найти кого-то, кто сможет помочь.
– Это собственность компании. Ты не имеешь права выносить отсюда эти схемы. Сотри их.
– Ты свихнулась. Они в открытом доступе.
Я поднялся и вставил наушник в ухо. Она потянулась к нему, но я увернулся и направился к дверям.
Гора мускулов по имени Сьюз погналась за мной.
– Сам знаешь, я могу тебя уволить!
– Если успеешь.
Я распахнул дверь диспетчерской и вырвался в коридор.
– Эй! Вернись! Я твой босс! – Ее голос преследовал меня, становясь все тише. – Я тут главная, черт побери! Я могу уволить тебя! Это есть в инструкции! Я ее нашла! Не ты один умеешь читать! Я нашла ее! Я могу тебя уволить! И уволю!
Словно маленький ребенок в истерике. Она продолжала вопить, когда закрывшиеся наконец двери заглушили ее насовсем.

Оказавшись снаружи, на солнце, я побрел в парк, наблюдая за трогами и гадая, чем я провинился перед Богом, что Он наказал меня психопаткой Сьюз. Подумал позвонить Мэгги, чтобы встретила меня, но мне не хотелось говорить с ней о работе: когда я пытался объяснить, чем занимаюсь, она либо придумывала дурные способы решения проблем, либо не придавала моим словам большого значения. Кроме того, если я позвоню ей посреди рабочего дня, она начнет гадать, почему я так рано ушел с работы и что случилось, а когда я не последую ее совету по поводу Сьюз, она просто рассердится.
Я шел мимо трогов, которые трахались и улыбались. Они махали мне, чтобы я присоединился, но я просто махал им в ответ. Один из трогов, очевидно, был женщиной – глубоко беременная, она совокуплялась с парой друзей, и я снова порадовался, что со мной нет Мэгги. Она и так переживает по поводу беременности, не нужно ей видеть размножающихся трогов.
А вот бросить трогам Сьюз я бы не отказался. По уровню интеллекта она им вполне подходит. Господи, вокруг меня одни придурки. Мне следовало подыскать новую работу. Место, где требуется больший талант, чем в канализации. Интересно, сколько правды в воплях об увольнении. Действительно ли в инструкции присутствовал пункт о найме и увольнении, который мы все упустили? И действительно ли мне так уж хочется уволиться? Да, я ненавидел Сьюз. Но как мне получить лучшую работу, если я даже не закончил старшие классы, не говоря уже о колледже?
Я остановился как вкопанный. Внезапно меня озарило: Колумбийский колледж! Они смогут помочь. У них найдется умник, способный разобраться в информации «Прэшедайн». В конструкторском отделе, например. И они тоже зависят от помпы номер шесть. К вопросу о рычаге.
Я отправился на окраину города на метро, с целой стаей агрессивных, злых пассажиров, которые огрызались друг на друга, а если ты садился рядом, вели себя так, будто ты вторгся на их территорию. В конце концов я ухватился за свисавшую с поручня петлю и смотрел, как два старика шипят друг на друга через проход, пока поезд не сломался на 86-й улице и нам всем не пришлось идти пешком.
Я шел мимо бесчисленных скоплений трогов, расположившихся на тротуарах. Самые толковые занимались попрошайничеством, но большинство просто трахалось. Необходимость пробираться сквозь оргию вызвала бы у меня раздражение, если бы я не испытывал зависть. Я постоянно гадал, какого черта делаю здесь, в душном летнем смоге, с ингалятором, когда Сьюз, и Чи, и Зу рассиживаются в кондиционированных комнатах и валяют дурака.
Что со мной не так? Почему я постоянно пытаюсь все починить? Меркати был точно таким же, все время взваливал на себя все новую и новую работу, пока рак не прогрыз его изнутри. Под конец жизни он так усиленно вкалывал, что, думаю, даже обрадовался отдыху.
Мэгги вечно твердила, что меня используют, и, волоча ноги по Бродвею, я начал с ней соглашаться. Но если оставить все на Чи и Сьюз, в конечном итоге мы будем плавать в реке Бродвей, в бульоне мусора и химикатов, а не ходить, как нормальные люди. Мэгги бы сказала, что это не моя проблема, но лишь потому, что пока еще может нормально спустить воду в туалете. По большому счету, думаю, кому-то просто надоело разгребать дерьмо, а кто-то придумал способ хорошо провести время.
Полчаса спустя, покрытый потом и уличной грязью, держа в руке полупустую пластиковую бутылку «Суэтшайн», украденную у зазевавшегося трога, я миновал ворота Колумбийского колледжа и оказался в главном дворе, где немедленно столкнулся с проблемами.
Я шел по указателям конструкторского корпуса, но они водили меня кругами. Я бы спросил, куда идти, – я вполне на это способен, – но мне было неловко, что я не в состоянии воспользоваться простейшим указателем.
И кстати, у кого спрашивать? Двор кишел ребятами, растянувшимися на траве почти без одежды, словно они собирались основать собственную колонию трогов, но беседовать с ними мне не хотелось. Я не ханжа, однако какие-то границы все же должны существовать.
В итоге я просто блуждал от одного здания к другому, пробираясь сквозь лабиринт огромных строений в стиле Древнего Рима и Бена Франклина – множество колонн, кирпича и клочковатых зеленых двориков, и все это выглядит так, словно вот-вот начнется бетонный дождь, – пытаясь разобраться в этих чертовых указателях.
Наконец я сдался и спросил у пары полуголых ребят, куда идти. Больше всего в студентах мне не нравится то, что они вечно считают себя самыми умными. Хуже всех детишки богатеньких родителей, халявщики из подготовительных школ. Я спрашивал у этих умников, где находится конструкторское отделение, или конструкторский корпус, или как он там у них называется, а они таращились на меня и трещали, как мартышки, или обдолбанно смеялись и шли дальше. Некоторые пожимали плечами и говорили: «Понятия не имею», – и это лучшее, чего мне удалось добиться.
Я продолжил поиски. Не знаю, сколько там блуждал. И в конце концов нашел в одном из дворов большое старое здание, квадратное, с колоннами, как в Парфеноне. На ступенях валялись ребята, поджариваясь на солнце, но это было одним из самых тихих мест в кампусе.
Первые двери, к которым я подошел, оказались закрыты, и вторые тоже, но потом я нашел те, с которых свисала тяжелая цепь с открытым старым замком. Ребятки на ступенях не обращали на меня внимания, поэтому я распахнул створки.
Внутри царили тишина и пыль. На потолке гнездились большие старые люстры, мерцавшие оранжевым в тусклых лучах света, проникавших сквозь грязные окна. Казалось, что уже вечер и солнце садится, хотя снаружи едва перевалило за полдень. Толстый слой пыли покрывал все: на полах, и читальных столах, и стульях, и компьютерах лежала серая пленка.
– Эй?
Никто не ответил. Мой голос отразился эхом и умер, словно здание поглотило звук. Я побрел вперед, выбирая дверные проемы наугад: читальные залы, учебные кабинки, еще мертвые компьютеры, но в основном – книги. Проходы, заставленные полками. Зал за залом, забитые книгами, и на всех лежали толстые одеяла пыли.
Библиотека. Целая чертова библиотека в центре университета, и ни одного человека в ней! На полу были следы, а также пакетики от эффи, упаковки от презервативов и пустые бутылки, но даже мусор покрылся собственным тонким слоем пыли.
В некоторых залах все книги были сброшены с полок, словно тут пронесся торнадо. В одной комнате кто-то устроил из них костер. Они лежали огромной обугленной грудой, куча золы, страниц и обложек, свалка пепельных окаменелостей, которые рассыпались прахом, когда я присел на корточки и дотронулся до них. Я быстро поднялся, вытирая руку о штаны, словно прикоснулся к чьим-то останкам.
Я блуждал, водя пальцами вдоль полок и глядя, как пыль сыплется вниз, подобно миниатюрному бетонному ливню. Взял книгу наугад. Мне в лицо поднялось облако пыли, и я кашлянул. Грудная клетка сжалась, пришлось воспользоваться ингалятором. В полумраке я с трудом различил название: «Америка после Освобождения: современная перспектива». Я открыл книгу, и переплет затрещал.
– Что ты здесь делаешь?
Отпрыгнув назад, я уронил книгу. Вокруг меня клубилась пыль. Пожилая дама, сгорбленная, похожая на ведьму, стояла в конце прохода. Она захромала ко мне и резким голосом повторила:
– Что ты здесь делаешь?
– Я заблудился. Пытаюсь найти конструкторский отдел.
Дама была уродливой. Ее морщинистое лицо испещряли пигментные пятна, кожа вялыми складками свисала с костей. На вид ей было не меньше тысячи лет, но она не выглядела мудрой, просто искалеченной и побитой молью. В руке у нее блестел какой-то плоский серебристый предмет. Пистолет.
Я сделал еще один шаг назад.
Она подняла оружие.
– Не в ту сторону. Туда, откуда ты явился. – Старуха махнула пистолетом. – Давай.
Я помедлил.
Она улыбнулась, продемонстрировав пеньки гнилых зубов.
– Я не выстрелю, если ты не дашь мне повод. – Снова взмах пистолетом. – Иди. Тебе здесь не место. – И она с властным проворством погнала меня через библиотеку к главным дверям. Распахнула их и махнула оружием. – Иди. Убирайся.
– Подождите. Пожалуйста. Вы хотя бы можете сказать, где находится конструкторский отдел?
– Давным-давно закрылся. Теперь убирайся.
– Не может быть!
– Может. Иди. Давай. – Она снова тряхнула пистолетом. – Убирайся.
Я вцепился в дверь.
– Но вы должны знать кого-то, кто сможет мне помочь. – Я говорил быстро, стараясь выплеснуть слова прежде, чем она воспользуется пушкой. – Я занимаюсь городскими канализационными помпами. Они начали ломаться, и я не знаю, как их починить. Мне нужен кто-то с инженерным опытом.
Она трясла головой, наводя на меня оружие. Я попытался еще раз.
– Пожалуйста! Вы должны мне помочь. Никто не хочет со мной разговаривать, но все вы будете плавать в дерьме, если я не найду помощь. Шестая помпа обслуживает университет, и я не знаю, как ее починить!
Старуха замерла. Склонила голову на один бок, потом на другой.
– Продолжай.
Я вкратце обрисовал проблему с «Прэшедайнами». Когда закончил, она покачала головой и отвернулась.
– Ты зря потратил время. Конструкторский отдел прекратил свое существование более двадцати лет назад.
Старуха подошла к читальному столу и стряхнула пыль. Отодвинула стул и проделала с ним то же самое. Потом села, положив пистолет на стол, и поманила меня к себе.
Я с опаской отряхнул для себя стул. Старуха рассмеялась, заметив, что мои глаза не отрываются от пистолета. Взяла его и спрятала в карман изъеденного молью свитера.
– Не волнуйся. Я тебя не застрелю. Просто держу его под рукой на случай, если детишки взбесятся. Теперь это редкость, но никогда не знаешь… – Она выглянула во двор, осекшись на полуслове.
– Почему у вас нет конструкторского отдела?
Старуха снова посмотрела на меня.
– По той же причине, по которой я закрыла библиотеку. – Она засмеялась. – Мы же не можем допустить, чтобы здесь бегали студенты, верно? – Мгновение она задумчиво разглядывала меня. – Я удивлена, что ты пробрался внутрь. Видимо, я старею, если забыла запереть двери.
– Вы всегда запираете ее? А разве библиотекари…
– Я не библиотекарь, – перебила она. – Последним библиотекарем был Герман Хсу. – Старуха снова засмеялась. – А я – старая учительская жена. Мой муж при жизни преподавал органическую химию.
– Но это вы повесили цепи на двери?
– А кто еще? Я увидела, как тут веселятся студенты, и поняла, что нужно принять меры, пока они не спалили чертово здание дотла. – Она побарабанила пальцами по столу, поднимая маленькие облачка пыли, снова разглядывая меня. Наконец сказала: – Если я дам тебе ключи от библиотеки, ты сможешь узнать то, что тебе нужно? Про эти помпы? Понять, как они работают? Починить их?
– Вряд ли. Потому я и пришел. – Я вытащил наушник. – Все схемы здесь. Мне нужен человек, который сможет их прочитать.
– Здесь тебе никто не поможет. – Старуха натянуто улыбнулась. – У меня степень по социальной психологии, не инженерии. А больше тут никого нет. Если не считать их. – Она махнула на студентов, трахавшихся во дворе. – Думаешь, кто-нибудь из них сможет прочесть твои схемы?
Сквозь грязные стеклянные двери я видел голых ребят на ступенях библиотеки. Они совокуплялись, ухмыляясь, славно проводя время. Одна из девушек заметила меня и призывно помахала рукой. Когда я покачал головой, пожала плечами и вернулась к своему занятию.
Старуха уставилась на меня, как стервятник.
– Видишь, что я имею в виду?
Девушка вошла в ритм. Увидев, что я по-прежнему смотрю, ухмыльнулась и снова поманила меня. Будь у нее огромные желтые глаза, получился бы отличный трог.
Я зажмурился, потом распахнул веки. Ничего не изменилось. Девушка и ее друзья никуда не делись. Продолжали трахаться и славно проводить время.
– Лучшие и умнейшие, – пробормотала старуха.
Посреди двора раздевались новые студенты, и никого из них не волновало, что они делают это среди бела дня, не волновало, что кто-то их увидит, не волновало, что о них подумают. Пара сотен ребят, и ни у одного не было ни книг, ни тетрадей, ни ручек, ни бумаги, ни компьютера.
Старуха рассмеялась.
– Чему ты удивляешься? Ты же не станешь утверждать, что никто из вас ничего не заметил? – Она помолчала, затем недоверчиво всмотрелась в меня. – Троги? Бетонный дождь? Репродуктивные расстройства? Ты никогда об этом не задумывался? – Она покачала головой. – Значит, ты глупее, чем мне показалось.
– Но… – Я прочистил горло. – Как это могло… То есть… – Я замолк.
– Мой муж занимался химией. – Она покосилась на ребят, совокуплявшихся на ступенях и в траве, снова покачала головой и пожала плечами. – По этому поводу написано множество книг. Некоторое время даже печатали рассказы в журналах. Минусы грудного вскармливания и тому подобные вещи. – Она нетерпеливо махнула рукой. – Мы с Рохитом никогда об этом не задумывались, пока его студенты не начали глупеть с каждым годом. – Она фыркнула. – А потом он протестировал их – и оказался прав.
– Не может быть, чтобы мы все превращались в трогов. – Я продемонстрировал свою бутылку «Суэтшайн». – Как бы тогда я смог купить эту бутылку, или наушник, или бекон, или что бы то ни было еще? Кто-то же производит все это.
– Ты нашел бекон? Где? – Старуха заинтересованно наклонилась вперед.
– Жена нашла. Последнюю упаковку.
Она со вздохом откинулась назад.
– Какая разница. Все равно мне нечем его жевать. – Посмотрела на мою бутылку «Суэтшайн». – Кто знает? Может, ты и прав. Может, все не так плохо. Но это самая длинная беседа, что мне доводилось вести после смерти Рохита. Похоже, большинство людей просто не в состоянии сосредоточиться на чем-то, как раньше. – Она смерила меня взглядом. – Быть может, твоя бутылка просто означает, что где-то есть фабрика, которая столь же хороша, как когда-то были твои канализационные помпы. И пока никаких серьезных поломок не произошло, мы сможем пить «Суэтшайн».
– Все не так плохо.
– Может, и нет. – Она пожала плечами. – Для меня это больше не имеет значения. Я скоро отброшу копыта. А ты останешься решать проблемы.
Когда я выбрался из университета, уже наступила ночь. Я нес полный пакет книг, и никто не знал, что я их взял. Пожилой даме было все равно, верну я их или нет, она сказала мне брать что угодно, дала ключи и попросила запереть за собой дверь. Все книги были толстыми, с уравнениями и диаграммами. Я просмотрел их одну за другой, прочел по небольшому кусочку каждой, прежде чем сдаться и перейти к следующей. Я не понимал, о чем идет речь. Словно пытался научиться читать, не познакомившись с алфавитом. Меркати был прав: мне следовало остаться в школе. Вероятно, я справился бы не хуже, чем студенты университета.
Половина зданий на улице была темной. Какое-то частичное затемнение по всему Бродвею. Одна сторона улицы, где осталось электричество, казалась веселой и яркой. На другой стороне в окнах мерцали свечи, напоминая болотные огоньки.
До меня донеслось эхо бетонного дождя, обрушившегося в паре кварталов отсюда. Я вздрогнул. Мир казался зловещим. Пожилая дама словно стояла у меня за плечом, показывая сломанные вещи, нагроможденные повсюду. Пустые торговые автоматы. Машины, на которых долгие годы никто не ездил. Трещины в тротуаре. Моча в водосточных канавах.
Как должна была выглядеть нормальная жизнь?
Я заставил себя взглянуть на положительные моменты. Люди продолжали заниматься своими делами, ходили в танцевальные клубы и кафе, отправлялись в центр или на окраину, чтобы навестить родителей. Дети катались на скейтбордах, а троги совокуплялись в переулках. Пара торговых автоматов была заполнена упакованными в целлофан рогаликами и бутылками «Суэтшайн» и мерцала зелеными огоньками, ожидая покупателей. Многие вещи продолжали работать. «Вики» оставалась отличным клубом, хотя Макс и забывал пополнять запасы. А у Мику и Гэйба родился ребенок, пусть у них ушло на это три года. Я не позволил себе задуматься, будет ли этот ребенок похож на университетских детишек во дворе. Не все еще сломалось.
Словно в подтверждение моих мыслей, подземка в кои-то веки довезла меня до нужной станции. Наверное, где-то на линии было несколько таких же парней, как я, парней, способных читать схемы и помнящих, что на работе надо не только разбрасывать по диспетчерской туалетную бумагу. Интересно, кто они. Интересно, замечают ли они, как сложно добиться чего бы то ни было.
Когда я добрался до дома, Мэгги уже легла. Я поцеловал ее, и она проснулась. Смахнула волосы с лица.
– Я оставила для тебя саморазогревающийся буррито. Плита по-прежнему не работает.
– Прости, я забыл. Сейчас ее починю.
– Нет проблем. – Она отвернулась и натянула простыни к подбородку. Я решил, что она задремала, но потом услышал:
– Трэв?
– Да?
– У меня начались месячные.
Я сел рядом и начал массировать ей спину.
– Как ты?
– Нормально. Может, в следующий раз. – Она уже засыпала. – Нужно быть оптимистом, верно?
– Верно, детка. – Я продолжал массировать ей спину. – Верно.
Когда она уснула, я пошел на кухню. Отыскал буррито, встряхнул и вскрыл упаковку, держа ее кончиками пальцев, чтобы не обжечься. Откусил кусок и решил, что с буррито тоже все в порядке. Вывалил книги на кухонный стол и уставился на них, пытаясь решить, с чего начать.
Через открытые окна кухни, со стороны парка, донесся грохот очередного бетонного дождя. Я выглянул в пронизанную свечными огоньками темноту. Неподалеку, глубоко под землей, пыхтели девять помп; их лампочки подмигивали ошибками, журналы обслуживания пестрели ремонтными запросами, и все они трудились чуть усерднее теперь, когда шестая помпа отключилась. Но они работали. Построившие их люди постарались на славу. Если повезет, они проработают еще долго.
Я взял книгу наугад и начал читать.

Маленькие жертвы

Светятся голубым датчики на капельных проводах, уходящих в позвоночник Майи Онг. Она лежит на родильном столе, глядя темными глазами на своего мужа, а я сижу на табуретке между ее ног и ожидаю появления ребенка.
Майя состоит из двух половин. Над синей родильной простыней она держит мужа за руку, и потягивает воду, и устало улыбается его подбадриваниям. Под простыней, скрытое из вида и лишенное чувствительности благодаря постоянному притоку сайфусофта, ее тело обнажено, ноги закреплены в родильных скобах. Пурнейт заставляет ее живот ритмично сокращаться, продвигая плод по родовому каналу, к моим ждущим рукам.
Простит ли мне Господь мою роль в наблюдении за ее беременностью? Простит ли то, что я убедила ее пройти полный курс?
Я прикасаюсь к пульту дистанционного управления на поясе и ввожу еще пятьдесят миллилитров пурнейта. Моргнув, датчики показывают новую дозу, которая всасывается в спинной мозг Майи и пробирается к ее матке. Майя резко втягивает воздух, потом откидывается назад и расслабляется, глубоко дыша: я приглушила болевой ответ сайфусофтом. Призрачные цифры мерцают и ползут на периферии моего зрения: сердцебиение, кровяное давление, оксигенация, сердцебиение плода – все подается прямиком в мой зрительный нерв благодаря имплантату «МедАссист».
Майя вытягивает шею, чтобы увидеть меня.
– Доктор Мендоза? Лили? – Ее язык заплетается под воздействием лекарств, речь звучит медленно и сонно.
– Да?
– Я чувствую, как он брыкается.
У меня по шее бегут мурашки.
– Это родильные фантомы. Иллюзии, возникающие в период беременности.
– Нет, – выразительно трясет головой Майя. – Я его чувствую. Он брыкается. – Она касается живота. – Чувствую прямо сейчас.
Я вылезаю из-за родильной простыни и беру ее за руку.
– Все в порядке, Майя. Расслабься. Я посмотрю, что можно сделать, чтобы тебе было комфортней.
Бен наклоняется и целует жену в щеку.
– Ты отлично справляешься, дорогая. Потерпи еще немного.
Я обнадеживающе глажу ее по руке.
– Ты прекрасно трудишься на благо своего ребенка. А теперь расслабься, и пусть природа возьмет свое.
Майя сонно улыбается, соглашаясь, и ее голова откидывается назад. Я выпускаю вздох, который, оказывается, сдерживала, и начинаю отворачиваться. Майя садится прямо. Смотрит на меня неожиданно подозрительными глазами, словно все лекарства вдруг испарились, оставив настороженность и агрессию.
Смотрит на меня сузившимися темными глазами, в которых плещется безумие.
– Вы собираетесь его убить.
О-о. Я нажимаю кнопки на поясе, вызывая санитаров.
Майя хватает Бена за плечо.
– Не позволяй ей забрать его. Он жив. Жив!
– Дорогая…
Она притягивает его к себе.
– Не позволяй ей забрать нашего ребенка! – Поворачивается и рычит на меня: – Убирайся. Убирайся! – Хватает с прикроватного столика стакан с водой. – Убирайся! – Кидает в меня. Я пригибаюсь, и стакан разбивается о стену. Осколки стекла царапают мне щеку. Я готова увернуться от следующей атаки, но Майя вцепляется в родильную простыню и скидывает ее, обнажая нижнюю половину своего тела, распластанную для родов. Царапает родильные скобы, словно попавший в капкан волк.
Я кручу диски на поясе, повышая пурнейт и перекрывая сайфусофт, и Майя снова кидается на скобы. Родильный стол угрожающе кренится. Я бросаюсь его ловить. Она замахивается на меня рукой, и ее ногти впиваются мне в лицо. Я отпрыгиваю, держась за щеку. Машу ее мужу, который ошеломленно стоит на другом конце родильного стола, широко распахнув глаза.
– Помогите мне ее удержать!
Он оживает; вместе мы укладываем Майю обратно на стол, а потом начинается новая схватка, и Майя всхлипывает и пытается свернуться клубком. Без сайфусофта нечему сдержать роды. Майя перекатывается от боли, трясет головой и стонет, маленькая и разбитая. Я чувствую себя негодяйкой, но не возобновляю обезболивающее.
– О боже, о боже, о боже, – стонет она.
Бенджамин кладет голову рядом с ней, гладит ее по лицу.
– Все хорошо, дорогая. Все будет хорошо. – Он поднимает на меня глаза, надеясь на подтверждение.
Я заставляю себя кивнуть.
Еще одна вызванная пурнейтом схватка. Теперь они следуют часто, тело Майи полностью под контролем высокой дозы, которую я в нее влила. Она притягивает к себе мужа и шепчет:
– Милый, я не хочу. Пожалуйста, это грех.
Еще одна схватка. С промежутком менее двадцати секунд.
Две могучие санитарки в веселеньких розовых блузах наконец вваливаются с топотом в дверь и берутся за Майю. Кавалерия, как всегда, опаздывает. Майя слабо отмахивается от них, пока не наступает очередная схватка. Ее обнаженное тело изгибается, и младенец выходит на последний отрезок пути, ведущего в наш мир.

– А вот и прекрасная королева лживых клятв.
Дмитрий сидит в окружении своего выводка, мой грех и мое искупление, объединившиеся в одном костлявом, больном человеке. Его плечи поднимаются и опадают от затрудненного астматического дыхания. Циничные голубые глаза впиваются в меня.
– На тебе кровь.
Я прикасаюсь к лицу и чувствую влагу.
– Пациентка с родильным безумием.
Вокруг нас носятся его подопечные, крича и завывая, целое племя разрегулированной человечности под присмотром Дмитрия. Если я введу в свой пояс номера пациентов, «МедАссист» выдаст мне список гипофизарных нарушений, надпочечных опухолей, половых пороков, расстройств внимания и обучения, сбоев в работе щитовидной железы, низких коэффициентов умственного развития, повышенной активности и агрессии. Целое отделение, заполненное образцовыми примерами действия химического законодательства, которое так и застряло в правительственном комитете.
– Твоя пациентка обезумела. – Низкий свист – так Дмитрий усмехается. Даже в трижды профильтрованном воздухе больничного Отделения химического вмешательства ему едва хватает кислорода, чтобы выжить. – Какой сюрприз. Эмоции вновь победили науку. – Его пальцы барабанят по кровати с неподвижным ребенком – пятилетней девочкой с грудями взрослой женщины. Дмитрий бросает быстрый взгляд на ее тело, снова смотрит на меня. – Похоже, теперь никто из беременных не хочет подвергаться наблюдению.
Против своей воли я краснею; Дмитрий издевательски смеется, но вскоре смех переходит в приступы кашля, он сгибается и ловит ртом воздух. Затем вытирает губы рукавом лабораторного халата и разглядывает оставшийся кровавый след.
– Надо было отправить ее ко мне. Я бы ее убедил.
Рядом с нами таращится в потолок неподвижная девочка, напоминающая восковую куклу. Безумный коктейль эндокринных нарушений заставил ее впасть в кататонию. Вид девочки придает мне смелости.
– У тебя еще остались скребки?
Дмитрий смеется, хитро и вкрадчиво. Поглядывает на мою исцарапанную щеку.
– А что скажет твоя когтистая пациентка, если узнает?
– Пожалуйста, Дмитрий. Не надо. Я и так себя ненавижу.
– Не сомневаюсь. Между своей религией и своей профессией, как между двух огней. Я удивлен, что твой муж терпит твою работу.
Я отворачиваюсь.
– Он молится за меня.
– Разумеется, Бог решает все проблемы.
– Не надо.
Дмитрий улыбается.
– Возможно, именно это я упустил в своих исследованиях. Мы все должны просто попросить Бога, чтобы младенцы не впитывали химикаты своих матерей. Коротенькая воскресная молитва, Лили, – и ты сможешь вернуться к фолату и витаминам. Проблема будет решена. – Он неожиданно встает, распрямляется до своих шести с половиной футов, словно вытянувший ноги паук. – Идем, консуммируем твое лицемерие, пока ты не передумала. Я не вынесу, если ты вдруг решишь положиться на свою веру.

В лаборатории Дмитрия флуоресцентные лампы освещают столы из нержавеющей стали и исследовательское оборудование.
Дмитрий роется в ящиках. На столе перед ним лежит одинокий комок плоти, влажный и непристойный на стерильной сверкающей поверхности. Дмитрий замечает, что я смотрю на него.
– Ты не догадаешься, что это. Обычно они меньше.
Часть комка чуть больше глазного яблока. Остальное – тонкий придаток, свисающий из основной массы. Мясистая, сосудистая, жирная пульпа. Дмитрий копается в очередном ящике. Не поднимая глаз, отвечает на собственный вопрос:
– Гипофиз. Восьмилетней девочки. Она страдала от ужасных головных болей.
Я шумно втягиваю воздух. Даже для химии это слишком.
Дмитрий улыбается моей реакции.
– В десять раз крупнее нормы. И не в группе риска: прекрасное наблюдение во время беременности, хорошие защитные маски, пища с низким содержанием пестицидов. – Он пожимает плечами. – Думаю, мы проигрываем битву. – Открывает следующий шкафчик. – А. Вот. – Он достает упакованный в фольгу квадратик размером с презерватив с черно-желтой маркировкой и передает мне. – Я уже списал дозу как выданную. На статистику это не повлияет. – Он кивает на комок плоти. – А ей он точно ни к чему.
«НЕ ДЛЯ ПРОДАЖИ», – гласит надпись на фольге. Также присутствует контрольный идентификатор и эмблема Отдела испытаний на человеке Управления по контролю за продуктами и лекарствами: двойная спираль ДНК и микроскоп. Я протягиваю руку, но Дмитрий отодвигает пакетик.
– Надень прямо тут. Новая основа – клеточная фольга. Можно отследить. Поэтому надевать следует только в больнице. – Он кидает мне пакетик, сконфуженно пожимает плечами. – Наши спонсоры думают, что слишком много доз уходит в неизвестном направлении.
– Сколько я должна носить его, прежде чем смогу уйти?
– За три часа ты получишь большую часть дозы.
– Этого достаточно?
– Кто знает? Кого это волнует? Ты отказалась от лучшего лечения. Пожнешь, что посеяла.
Ответить мне нечего. Дмитрий слишком хорошо меня знает, чтобы потчевать его сказками, которые я рассказываю себе, которые утешают меня в три утра, когда Джастин спит, а я смотрю в потолок, слушая его ровное, честное дыхание. Это для нашего брака… Это для нашего будущего… Это для нашего ребенка.
Я срываю упаковку, вытаскиваю блузку и расстегиваю слаксы. Засовываю дерму под резинку трусиков. Дерма прилипает к коже, и я представляю, как очищающее лекарство вливается в мой организм. Несмотря на насмешки, Дмитрий дал мне спасение, и внезапно меня накрывает волной благодарности.
– Мы тебе обязаны, Дмитрий. Правда. Мы не могли ждать, пока закончатся испытания.
Дмитрий утвердительно хрюкает. Он занят тем, что ковыряет раздутый гипофиз мертвой девочки.
– В любом случае вы бы никогда не смогли его себе позволить. Он слишком хорош, чтобы раздавать направо и налево.

Скребок настигает меня в метро.
Вот я сижу и улыбаюсь детям в защитных масках «Хэлло, Китти» и «Берн герл» через проход – а вот наклоняюсь, срываю собственную маску и рыгаю. Девочки смотрят на меня, как на наркоманку. Накатывает новый приступ тошноты, и меня перестает волновать, что они думают. Я скрючиваюсь, пытаясь убрать с лица волосы, и блюю на пол между собственными ногами.
Добравшись до своей остановки, я едва могу стоять. Я снова блюю на платформе, опустившись на четвереньки. С трудом заставляю себя встать и идти, а не ползти на улицу. Несмотря на зимний холод, я вся покрыта потом. Толпа расступается передо мной, ботинки, и пальто, и шарфы, и защитные маски. Блестят новостные чипы в бачках мужчин; женщины с вплетенными в волосы микрофиламентными мерцающими прядями обходят меня, смеясь губами с серебристой помадой. Калейдоскоп улиц: светофоры, и машины, и пыль, и угольные дизельные выхлопы. Грязь и влага. Мое лицо мокрое, и я не могу вспомнить, от чего – от падения на мостовую или от собственной блевотины.
Я чудом нахожу свою квартиру, умудряюсь сохранить вертикальное положение, пока не приедет лифт. Наручный имплантат открывает дверные замки.
Джастин подпрыгивает, когда я распахиваю дверь.
– Лили?
Я снова рыгаю, но мой желудок остался на улице. Отмахиваюсь от мужа и ковыляю в душ, по дороге срывая пальто и блузку. Сворачиваюсь клубком на холодной белой плитке, пока душ нагревается. Сражаюсь с бретельками бюстгальтера, но не могу справиться с застежкой. Вновь рыгаю и вздрагиваю: скребок выгрызает меня изнутри.
Я вижу рядом носки Джастина: черные, с дырой на пальце. Он опускается на колени, прикасается к моей голой спине.
– Что случилось?
Я отворачиваюсь, не желая, чтобы он видел мое грязное лицо.
– А как ты думаешь?
На мне липкий слой пота. Я дрожу. От душа начал подниматься пар. Я отталкиваю хлопковую душевую занавеску и заползаю внутрь, не обращая внимания на оставшуюся одежду. Горячая вода окутывает меня. Я в конце концов стаскиваю бюстгальтер и роняю на мокрый кафель.
– Это неправильно. – Джастин тянется ко мне, но отшатывается, когда я снова начинаю рыгать.
Приступ проходит. Я могу дышать.
– Это нормально, – шепчу я. Мое горло дерет от рвоты. Я не знаю, слышит он меня или нет. Избавляюсь от мокрых слаксов и нижнего белья. Сажусь на пол под струи воды, прижимаюсь лицом к кафельной стене. – Дмитрий говорит, это нормально. Половина пациентов испытывает тошноту. Это не влияет на эффективность.
Я снова начинаю рыгать, но уже не так сильно. Стена кажется восхитительно прохладной.
– Ты не обязана этого делать, Лили.
Я поворачиваю голову, пытаясь взглянуть на него.
– Ты ведь хочешь ребенка?
– Да, но…
– Да. – Я снова прижимаюсь лицом к кафелю. – Без пренатального наблюдения у меня нет выбора.
Скребок вновь берется за работу. Я потею. Внезапно мне становится так жарко, что я не могу дышать. С каждым разом все хуже. Надо сказать Дмитрию, для его испытаний.
Джастин не сдается.
– Не все младенцы, рожденные естественным путем, оказываются проблемными. Мы понятия не имеем, что с тобой делают эти лекарства.
Я заставляю себя встать. Опершись о стену, включаю холодную воду. Тянусь к мылу… роняю его. Оставляю лежать возле слива.
– Клинические испытания в Бангладеш… дали хорошие результаты. Лучше, чем прежде. Управление по контролю могло бы одобрить его… если бы захотело.
Я задыхаюсь от жары. Открываю рот и пью нефильтрованную душевую воду. Это не имеет значения. Я буквально ощущаю, как ПХД, диоксины и фталаты выходят из моих пор и стекают по телу. Прощайте, гормоны-миметики. Здравствуй, здоровый ребенок.
– Ты сошла с ума. – Джастин отпускает душевую занавеску.
Я вновь подставляю лицо холодным струям. Джастин этого не признает, но он хочет, чтобы я продолжала; ему нравится, что я делаю это для него. Для наших детей. Наши дети смогут читать и рисовать фигурки из палочек, а запачкаюсь только я одна. Я смогу с этим жить. Глотаю воду. Я горю.

Подстегнутый передозировкой пурнейта, младенец выходит на свет за считаные минуты. Слипшиеся волосы новорожденного появляются и исчезают. Я дотрагиваюсь до крошечной макушки.
– Почти все, Майя.
Новая схватка. Головка оказывается в моих руках – сморщенное старческое личико, торчащее из тела Майи, словно голем из земли. Еще два толчка – и младенец целиком выскальзывает из нее. Я прижимаю к себе мокрое тельце, а санитарка перерезает пуповину.
«МедАссист» на краю моего зрения мигает красным: сердце младенца не бьется.
Майя смотрит на меня. Родильной простыни нет, и она видит все то, что мы стараемся не показывать роженицам. Она раскраснелась. Черные волосы прилипли к лицу.
– Девочка или мальчик? – заплетающимся языком спрашивает она.
Я не могу пошевелиться, распятая ее взглядом. Наклоняю голову.
– Ни то, ни другое.
Поворачиваюсь и роняю окровавленный влажный комок в мусорный контейнер. Ароматизатор маскирует железный запах, пропитавший воздух. Младенец лежит в контейнере, свернувшись в клубок, невозможно крошечный.
– Девочка или мальчик?
Глаза Бена распахнуты так широко, что, кажется, он больше никогда не моргнет.
– Все хорошо, дорогая. Он не был ни тем, ни другим. В следующий раз получится. Ты это знаешь.
Майя выглядит потрясенной.
– Но я чувствовала, как он брыкается.
Из нее выскальзывает синяя плацента. Я бросаю ее в контейнер с младенцем и перекрываю пурнейт. Питоцин уже остановил кровотечение. Санитарки накрывают Майю чистой простыней.
– Я чувствовала, – повторяет она. – Он вовсе не был мертвым. Он был жив. Мальчик. Я чувствовала его.
Я впрыскиваю ей делонол. Она умолкает. Одна санитарка выкатывает ее из палаты, а другая начинает прибирать комнату. Возвращает на место родильный экран. Все готово для следующего пациента. Я сижу возле контейнера для биологически опасных отходов, опустив голову между коленями, и дышу. Просто дышу. Лицо горит от царапин, оставленных ногтями Майи.
Наконец я заставляю себя встать, отнести контейнер к мусоропроводу и открыть его. Тельце лежит внутри. Выходя из матери, они всегда кажутся такими большими, но сейчас, в контейнере для отходов, младенец выглядит крошечным.
Это пустое место, – говорю я себе. Несмотря на маленькие ручки, и сморщенное личико, и миниатюрный пенис, это пустое место. Просто сосуд для загрязняющих веществ. Я убила его через несколько недель после зачатия посредством постоянной низкой дозы нейротоксинов, которые выжгли мозг и парализовали движения развивавшегося в матке плода. Пустое место. Способ очистить жировые клетки женщины, которая находится на самом верху отравленной пищевой цепи и хочет иметь ребенка. Пустое место.
Я поднимаю контейнер и отправляю тельце в трубу. Оно исчезает, унося химикаты своей матери в мусоросжигатель. Жертва. Небрежная жертва из крови, клеток и человечности, чтобы у следующего ребенка было будущее.